Композитор

1

Голос — второе лицо.

Жерар Боэ

Пролог

Об этом человеке мне рассказал бывший сотрудник КГБ, дослужившийся до чина полковника, Сергей Васильевич Трифонов. Закончил он рассказ фразой, с которой начал:

— Композитор обладал уникальными способностями. Проще говоря, это был гений. Гений и жестокий убийца одновременно.

В начале рассказа я этому не поверил. Но сейчас признаюсь: Трифонов был прав.

Я обещал сохранить услышанное в тайне, пока полковник жив. Но даже после его ухода из жизни я долгое время не решался рассказать о Композиторе. Я опасался, что вы не готовы прочесть такое.

Однако история эта настолько уникальна, что я не в силах более держать ее в себе и должен рассказать…

Глава 1

Прежде чем действовать, мальчик дождался, пока старинные напольные часы в служебной квартирке директора школы-интерната Зои Ефимовны щелкнули дважды. Механизм боя в часах давно вышел из строя, и тихие металлические щелчки, отмечавшие начало каждого часа, обычный человек мог расслышать лишь в пределах комнаты. Но двенадцатилетний Марк Ривун легко уловил звуковые колебания, прошедшие через десяток стен и межэтажное перекрытие кирпичного здания. Квартира директрисы занимала две комнаты в деревянной пристройке с правого торца школы, а комната мальчиков пятого-шестого классов находилась в противоположном конце длинного корпуса на втором этаже.

Два щелчка — два часа ночи. К этому времени должны угомониться даже самые беспокойные воспитанники интерната. «Можно начать испытание», — решил Марк. Он лег поудобнее, расслабил мышцы и несколько раз глубоко вдохнул, чтобы унять ненужное волнение. Предстояла самая серьезная проверка уникальной способности: внушать окружающим безотчетный страх.

Марк откинул одеяло и в последний раз покосился на длинный ряд кроватей с мирно спящими пацанами. В этот час все были похожи на ангелочков: отъявленные хулиганы и хлюпики, задиры и плаксы, насмешники и тихони, двоечники и отличники. Но днем, как всегда во время летних каникул, мальчишки маются от безделья и большинство превращается в наглых драчунов и тупых уродов. Лучше и не вспоминать эти противные рожи! Если все пройдет удачно, он их больше не увидит.

Марк Ривун запрокинул голову, вперил холодный взгляд в низкий потолок и тихо завыл:

— Пожааааар, пожааааар, пожаааааар…

Звук был низким и негромким. Лопоухий подросток с безобразным шрамом на шее повторял это слово многократно, постепенно переходя на бас. Вскоре его голос стал совсем не слышен, но рот по-прежнему открывался, и по натужному выражению лица, вытянутой шее и вздымающейся груди было заметно, что мальчик продолжает кричать. Он беззвучно вопил во все горло. Из худого напрягшегося тела исходили невидимые и неслышимые колебания, которые свободно проникали сквозь перегородки и распространялись по двухэтажному зданию интерната.

От первых звуков проснулись лишь несколько мальчишек в комнате. Они тревожно таращились в черную мглу, соображая, чем вызвано гадкое беспокойство, — страшным сном или неясными криками. Но звуки быстро затихли, а непонятные волны страха все накатывали и накатывали. Один мальчик сорвался бежать, вскочил, но стыд оказаться осмеянным сверстниками заставил его вернуться в постель. Он сжался в комочек под одеялом и зябко дрожал, безуспешно сдерживая плач.

Марк Ривун продолжал кричать — неистово, но совершенно беззвучно. Себя он прекрасно слышал, хотя понимал, что ограниченные людишки, окружавшие его, лишены этой редкой возможности. Сначала он четко твердил слово «пожар», но по мере погружения в низкий диапазон звуков это стало невозможно. Он лишь выдыхал шипящие волны. Они ударялись о детские тела, проникали внутрь и будили их.

Дети просыпались от жуткого страха. В соседней комнате запищали девочки. Кто-то из мальчиков крикнул: «Пожар! Горим!» — и после этого жалкий стыд окончательно уступил место всеобщей панике. Необъяснимый кошмар погнал всех из комнат. Дети вскакивали в темноте, бросались в тесный проход между кроватями, сталкивались и падали. По ним, стремясь к заветной двери, ступали следующие. Голые пятки давили животы, ребра и шеи упавших. Стоял невообразимый гвалт. Сбитые с ног пытались подняться, но их придавливали новые тела. Каждый был сам за себя. Все отчаянно кричали, толкались и давили друг друга.

Те, кому удалось выбраться в общий коридор, устремлялись к узкой лестнице. Подростки натыкались в темноте на перепуганных малышей, падали вместе с ними на пол и вновь вскакивали, подминая неокрепшие детские тела. На крутой лестнице кто-то с криком скатился по ступенькам. Об него спотыкались остальные. Плачущие дети ломали руки, разбивали лица и отчаянно вопили. Многие звали маму, хотя давно были сиротами.

Видя, что из комнаты уже не выбраться, сообразительный высокий подросток выбил окно и спрыгнул со второго этажа босыми ногами на осколки. Пока он выковыривал из пятки треугольную стекляшку, на него свалился заплаканный толстяк. Удар коленями пришелся по позвоночнику в районе поясницы. Высокий распластался на земле, попробовал отползти, но мгновенно онемевшие ноги его не слушались. Острая боль от порезов на ступнях также отпустила. Толстяк убежал, а подросток пополз, опираясь на локти, с трудом волоча нижнюю часть туловища. Он еще не осознал случившегося, и всепроникающий страх гнал его дальше от проклятого интерната.

Паника охватила не только школьников. Молоденькая воспитательница Любочка, дежурившая на первом этаже, выскочила из корпуса первой. Она до крови защемила палец засовом на двери. Вспышка боли на несколько мгновений привела ее в чувство и заставила задуматься о причине страха. «Горим! Пожар!» — решила длинноногая Любочка. Она бежала, позабыв о детях, пока забор школы-интерната не остался за спиной.