Комсомолка для Трактористов

Глава 1

Пыльный, разбитый автобус «ПАЗик», дребезжа всеми своими железными сочленениями, наконец, выплюнул меня на раскисшую от недавнего дождя площадь перед единственным в селе Раздольное кирпичным зданием с гордой вывеской «Правление колхоза "Красный Пахарь"».

Я, Зоя Васильевна Светлова, двадцатидвухлетняя выпускница культпросветучилища, с комсомольским значком, гордо алеющим на лацкане новенького, чуть мятого от дороги, синего платья, стояла посреди этой бескрайней, пахнущей навозом и влажной землей, советской глубинки, и чувствовала, как мой идейный энтузиазм дает первую, едва заметную трещину.

Город, с его асфальтированными проспектами, неоновыми огнями и бурлящей культурной жизнью, остался где-то там, за сотнями километров пыльных дорог. А здесь… Здесь была другая реальность.

Несколько покосившихся изб, утопающих в буйной зелени лопухов и крапивы, безмолвные, любопытные взгляды редких прохожих – женщин в выцветших платках и мужчин в засаленных телогрейках, – да бескрайние, до самого горизонта, поля, над которыми тяжело нависало хмурое осеннее небо.

В воздухе висел густой, незнакомый мне запах – смесь дыма из печных труб, кисловатого аромата силоса и чего-то еще, первозданного, почти звериного.

«Ну, здравствуй, "Красный Пахарь"», – прошептала я сама себе, сжимая в руке свой единственный, видавший виды чемоданчик, в котором, помимо скромного гардероба, лежали томик Есенина, сборник комсомольских песен и пачка новеньких плакатов с призывами к ударному труду и повышению культурного уровня.

Я приехала сюда по распределению – нести свет знаний и культуры в массы, поднимать боевой дух колхозников, организовывать кружки, лекции, самодеятельность. И я была полна решимости выполнить свою миссию, несмотря ни на что. По крайней мере, я так думала.

Из правления вышел кряжистый, обветренный мужчина лет пятидесяти, в стоптанных кирзовых сапогах и выцветшей гимнастерке. Это был председатель колхоза, Егор Кузьмич Бобров, о котором меня предупреждали еще в райкоме – человек суровый, немногословный, но справедливый.

«Светлова, что ль, прибыла?» – спросил он, не здороваясь, его зоркие, чуть прищуренные глаза внимательно меня изучали. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у заядлого курильщика.

«Так точно, товарищ Бобров, Зоя Васильевна», – отрапортовала я, пытаясь придать голосу твердость, хотя колени предательски дрожали.

«Ну, проходи, культпросвет», – хмыкнул он, пропуская меня вперед. – «Поглядим, какой из тебя свет получится».

Кабинет председателя был под стать ему самому – простой, почти спартанский. Грубо сколоченный стол, несколько разномастных стульев, на стене – портрет Ленина и выцветший плакат с призывом «Все на борьбу с засухой!». Пахло махоркой и чем-то кислым, вероятно, вчерашними щами.

Егор Кузьмич усадил меня на один из стульев, сам тяжело опустился напротив. Долго молча разглядывал меня, потом достал из кармана кисет, скрутил толстую самокрутку, прикурил от спички. Комнату наполнил едкий, горьковатый дым.

«Значит, культуру нам поднимать приехала», – наконец произнес он, выпустив кольцо дыма. – «Ну-ну. Дело хорошее. Только народ у нас тут простой, рабочий. Книжками их сильно не заманишь. Им бы после трудового дня чарку принять да под гармошку сплясать. Вот тебе и вся культура».

«Но, товарищ председатель», – попыталась возразить я, чувствуя, как мой энтузиазм снова дает трещину. – «Культура – это не только пляски. Это и знания, и эстетическое воспитание, и духовный рост…»

«Рост, говоришь?» – усмехнулся он. – «У нас тут другой рост в почете – урожая. А духовный… это ты к бабке Матрене сходи, она тебе про духовный рост расскажет, если самогонкой угостишь».

Я покраснела до корней волос. Кажется, моя миссия будет гораздо сложнее, чем я себе представляла.

«Жилье тебе выделили», – продолжил Бобров, не обращая внимания на мое смущение. – «Каморка при клубе. Не хоромы, конечно, но крыша над головой есть. А там – поглядим. Если приживешься, может, и получше что найдем».

Клуб оказался таким же убогим, как и все остальное в этом селе. Покосившееся деревянное здание с заколоченными досками окнами и выцветшей вывеской «Дом Культуры». Внутри – затхлый запах пыли и мышей, обшарпанные стены, сцена с рваным задником и несколько рядов сломанных деревянных стульев. Моя «каморка» была крошечной комнаткой за сценой, с узкой железной кроватью, колченогим столом и одним-единственным стулом. Удобства, естественно, во дворе.

«Ну, располагайся, культпросвет», – хмыкнул Егор Кузьмич, оставляя меня одну посреди этого уныния. – «Завтра с утра на планерку, познакомлю с народом. А сейчас отдыхай. Если сможешь».

Смогу ли я? Я опустилась на скрипучую кровать, и слезы сами покатились из глаз. Куда я попала? Зачем? Все мои радужные мечты о том, как я буду нести свет и знания в массы, разбились о суровую деревенскую реальность.

Хотелось все бросить, собрать свой чемоданчик и бежать отсюда без оглядки. Но я знала, что не сделаю этого. Я – комсомолка. А комсомольцы не сдаются.

***

Первая ночь в Раздольном была долгой и тревожной. За тонкой стеной клуба кто-то до утра горланил пьяные песни под дребезжащую гармошку. За окном выл ветер и скреблись по стеклу ветки старой яблони.

Я лежала на своей жесткой кровати, кутаясь в тонкое одеяло, и думала о своей новой жизни. И о тех людях, с которыми мне предстояло здесь работать. Особенно о двух из них, которых я мельком увидела сегодня днем, когда Егор Кузьмич показывал мне колхозные угодья.

Они стояли у огромного, рычащего трактора на краю свежевспаханного поля. Два тракториста. Такие разные, но оба – как воплощение самой этой земли, сильные, крепкие, настоящие.

Первый, Иван, был высоким, широкоплечим, с обветренным, немного суровым лицом и светлыми, почти бесцветными глазами, которые смотрели прямо, испытующе. Он был немногословен, отвечал на вопросы председателя короткими, отрывистыми фразами, и все время возился со своим трактором, его огромные, мозолистые руки, выпачканные в мазуте, двигались уверенно, со знанием дела.