Конь из праха

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЕПЕЛ И КОСТИ

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЕПЕЛ И КОСТИ

Обратный путь в Стан был похож на движение сквозь кошмар, который не заканчивался с пробуждением. Они не ехали – они плелись, изможденные, покрытые грязью, копотью и запекшейся кровью. Тело Левко, спеленатое в брезент, болталось на поводу за лошадью Грицько. Каждый стук копыт о твердую землю отдавался в сердцах оставшихся в живых тяжелым, мертвым эхом.

Молчание, царившее между ними, было гуще и тяжелее, чем тишина в самом Яру. Оно было наполнено невысказанным ужасом, виной и вопросом, который висел в воздухе: «А что, если бы мы повернули назад?» Ответа не было. Была лишь детская туфелька, которую Егор, стиснув зубы, поднял с того адского алтаря и теперь зажимал в своей здоровой руке, словно раскаленный уголь.

Степь вокруг них словно пришла в себя. Запах гари и тления сменился привычным ароматом полыни и пыли. Солнце садилось, окрашивая небо в мирные, пастельные тона. Но эта нормальность была теперь обманчивой, почти оскорбительной. Они видели изнанку мира, и он уже никогда не мог стать для них прежним.

Егор сидел в седле, сгорбившись, его правая рука с обугленной ладонью лежала на бедре, замотанная в грязный лоскут от его же рубахи. Боль была живой, пульсирующей тварью, впившейся в его плоть. Но физическая боль была ничто по сравнению с другой – жгучим стыдом и яростью. Он был их предводителем. Он должен был предусмотреть, предугадать. Он привел мальчика на убой. И Зверь внутри него... Зверь ликовал. Он вкусил страх и смерть, и ему этого было мало. Он жаждал большего.

Степан ехал рядом, его обычно оживленное лицо было мрачным и постаревшим на десять лет. Он смотрел прямо перед собой, но видел, вероятно, снова и снова, как отскакивает его сабля от кожи тех тварей, как падает Левко.

– Это не твоя вина, – хрипло проговорил Степан, нарушая молчание. Его голос прозвучал неестественно громко.

– А чья? – отозвался Егор, не глядя на него. – Арины? Гончих? Или, может, тех, кто послал нас туда? Вина всегда лежит на том, кто ведет. Я повел. Он умер.

– Мы все могли там умереть! – вспылил Степан. – Ты спас нас, черт возьми! Твоим копьем! Посмотри на свою руку!

Егор наконец повернул к нему голову. Его глаза были пустыми и усталыми.
– Я не спас его. И это копье... оно не спасение, Степан. Это еще одно проклятие. Оно жжет и того, кто им сражается. Как и я. Я – такое же оружие, как и оно. И у всякого оружия есть обратная отдача.

Он посмотрел на закутанный сверток с копьем, притороченный к седлу. Древко, обожженное его собственной плотью, казалось, смотрело на него с немым укором.

Впереди показались огни Стана. Обычно это зрелище вызывало в душе ощущение дома, безопасности. Сейчас эти огоньки казались хрупкими и беззащитными, как свечи на ветру. Часовые на вышке заметили их и подали сигнал. Но когда они приблизились, стало ясно – их встречали не как героев.

Ворота открылись, и они въехали в молчаливую, застывшую толпу. Казаки, их жены, дети – все вышли и стояли, вглядываясь в подходящих всадников. Они искали глазами своих сыновей, мужей, братьев. Они увидели пятерых, уставших и израненных. И они увидели брезентовый сверток на поводу.

Тишину разорвал душераздирающий женский крик. Из толпы вырвалась молодая женщина – невеста Левко. Она бросилась к лошади Грицько, цепляясь за сверток, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь ткань.

– Нет! Нет! Левко! Сын мой! – это уже кричала его мать, падая на колени.

Грицько, не в силах смотреть им в глаза, отвернулся, его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий. Степан спешился и попытался отвести женщину, но его оттолкнули.

Егор остался в седле. Он чувствовал на себе тяжесть сотен взглядов. В них не было благодарности. Были шок, горе, а потом – рождающееся понимание и страх. Они смотрели на него, на его перевязанную руку, на его бледное, искаженное болью и виной лицо. Они смотрели на того, кто вернулся из ада и принес с собой его частицу.

Атаман Гром пробился сквозь толпу. Его лицо было суровым, как гранитная глыба. Он подошел к Егору и посмотрел на него снизу вверх.

– Ладно, – сказал он тихо, так, что слышал только Егор. – Слезай. Отведи коня. Потом ко мне. И принеси то, что нашел.

Егор молча кивнул. Он медленно, превозмогая боль и усталость, слез с коня. Его хромая нога подкосилась, и он едва удержался, ухватившись за седло. Толпа молча расступилась перед ним, образуя узкий коридор. Он прошел по нему, чувствуя, как горящие взгляды прожигают ему спину.

Он привел Гулевого в конюшню, сам снял с него сбрую, налил воды. Механические действия успокаивали. Потом он взял копье и, зажав в здоровой руке туфельку, направился к избе атамана.

Прежде чем войти, он остановился и посмотрел на темнеющее небо. Где-то там была она. Арина. И он знал – это было только начало. Первая кровь пролилась. И Зверь внутри него, убаюканный на время, уже начал потихоньку просыпаться, принюхиваясь к запаху грядущих бурь.

Он вошел в избу, где его ждали атаман и Остап Знахарь. Лицо старика-знахаря стало еще более осунувшимся, когда он увидел обожженную руку Егора и детскую туфельку, которую тот положил на стол.

– Рассказывай, – без предисловий сказал Гром. – Все до последней мелочи.

Изба атамана Грома была такой же суровой и функциональной, как и сам хозяин. Грубый стол, лавки, полки с потрескавшимися от времени книгами да оружием на стенах. Воздух пах деревянной смолой, дегтем и старостью. Но сегодня к этому знакомому букету добавился новый запах – запах гари и смерти, что принес с собой Егор.

Он сидел на краю лавки, вытянув вперед свою обожженную руку, пока Остап Знахарь, хмурясь, разматывал грязный лоскут. Плоть под тканью была черной, покрытой пузырями и струпьями, с ярко-красными, воспаленными краями. Пальцы почти не сгибались.

– Глупо, – проворчал старик, прикладывая к ране пасту из каких-то трав. Она была ледяной и тут же притупила боль. – Держать дольше минуты – самоубийство. Тебе повезло, что кость не тронуло. Но шрам останется навсегда. Как напоминание.