Конь из праха

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: РАСПУТЬЕ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: РАСПУТЬЕ

Рассвет застал Стан в неестественной тишине. Не было слышно привычного гула просыпающейся жизни – стука топоров, ржания коней, смеха детей. Воздух был плотным и тяжелым, словно насыщенным свинцовой пылью. Казаки и их семьи стояли молча, выстроившись вдоль главной улицы, провожая глазами три небольших отряда, готовых к выступлению.

Четырнадцать человек. Они казались до смешного малочисленными на фоне высоких стен Стана и бескрайней степи, раскинувшейся за воротами. Но в их осанке, в их спокойных, сосредоточенных лицах была решимость, которая делала их больше, чем просто группой воинов. Они были иглой, которую собирались воткнуть в самое сердце тьмы.

Егор стоял перед своим отрядом. В его группу вошли Степан, Грицько и Охрим – один из братьев-близнецов. Второй, Ничипор, отправился с другой группой. Егор видел, как они молча обнялись на рассвете, понимая, что, возможно, видятся в последний раз.

Атаман Гром обходил строя, пожимая каждому руку и что-то тихо говоря на ухо. Когда он подошел к Егору, его рука сжала ладонь Кривича с такой силой, что кости хрустнули.
– Возвращайся, – глухо произнес атаман. – Любой ценой. Ты нужен здесь.

– Постараюсь, батько, – кивнул Егор.

Остап Знахарь подошел к нему последним. Он выглядел еще более старым и уставшим, будто все эти дни не спал вовсе. Он протянул Егору небольшой кожаный мешочек на шнурке.
– Земля с могилы твоего деда, – сказал он. – И щепотка пепла из домашнего очага. Когда будет совсем невмоготу... почувствуешь, что теряешь себя... положи щепотку на язык. Она напомнит тебе, кто ты.

Егор взял мешочек и повесил его на шею, рядом с «Зубом Сварога». Оба амулета лежали на его груди тяжело, как камни.
– А седьмой узел? Есть мысли?

– Есть... догадки, – помрачнел Остап. – Лонгин упомянул поселение с детьми. Я сверялся с летописями, с говорящими знаками... Все указывает на одно место. Слобода Переясловка. В двух днях пути к северо-востоку. Там живет староверческая община, они не признают нашей власти, живут своим укладом. Но детей у них много. И вера... сильная, но слепая. Как сухой хворост для костра.

– Значит, именно туда они и направятся, – заключил Егор.

– Именно туда. Как только три узла будут активированы, их энергия хлынет в четвертый, пятый, шестой... и окончательно пробудит седьмой. Сердце. Ты должен успеть сорвать ритуал хотя бы в одном из мест. Это замедлит их.

– Замедлит, но не остановит.

– На войне, Егорышко, иногда достаточно просто выиграть время. Чтобы подошли подкрепления. Чтобы нашлось решение. Или... чтобы просто помолиться перед смертью.

Егор молча кивнул. Он повернулся к своему отряду. Степан уже сидел в седле, проверяя тетиву своего лука. Грицько что-то шептал своему коню, гладя его по шее. Охрим стоял неподвижно, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за ворота.

– По коням! – скомандовал Егор, и его голос прозвучал звенящей сталью в утренней тишине.

Они выехали из ворот под тяжелым, молчаливым взглядом всего Стана. Никто не кричал им вдогонку напутствий. Не махал платками. Это был не поход на войну. Это было похоже на проводы в загробный мир.

Как только ворота закрылись за ними, Егор поднял руку, и три отряда разделились. Одна группа, под началом бывалого казака по прозвищу Северин, двинулась на запад, в сторону Черного Бора. Вторая, во главе с молчаливым Ничипором, – на юг, к Мачухиным Слезам. Отряд Егора взял курс на север, к синевшей на горизонте громаде Синь-горы.

Первые часы пути прошли в молчании. Каждый был погружен в свои мысли. Степь вокруг казалась мирной и безмятежной. Но Егор, привыкший слушать ее голоса, чувствовал подспудное напряжение. Птицы пели как-то слишком нервно, сурки не показывались из нор, а ветер, неся запах полыни, временами доносил и едва уловимую ноту гнили.

К полудню они достигли высохшего русла реки, которое служило ориентиром. Здесь они должны были сделать первый привал. Пока кони пили воду из принесенных с собой бурдюков, а казаки жевали солонину и хлеб, Егор подозвал к себе Степана.

– Что-то не так, – тихо сказал он, оглядывая окрестности.

– Кроме того, что мы идем на верную смерть? – мрачно пошутил Степан.

– Кроме этого. Чувствуешь? Воздух... он густой. Как перед грозой. Но грозы не будет.

Степан нахмурился, прислушался.
– Тишина какая-то мертвая. Даже кузнечиков не слышно.

– Именно. Они чуют. Значит, и мы близко.

Они двинулись дальше. С каждым часом знакомое чувство тревоги нарастало в Егоре. Он снова чувствовал тот самый «внутренний гул», который всегда предвещал пробуждение Зверя. Но сейчас он был иным – не зовущим, а предупреждающим. Как будто сама его проклятая кровь пыталась сказать ему: «Стоп. Опасно».

К вечеру они достигли подножия Синь-горы. Гора и впрямь казалась синей издали, но вблизи это был гигантский курган из темного, почти черного камня, поросший чахлым колючим кустарником. Воздух у ее подножия был холодным и неподвижным. Ни малейшего дуновения ветра.

– Смотрите, – указал Охрим на склон. – Дымок.

Из-за одного из каменных выступов действительно поднималась тонкая струйка белого дыма. Но дым был странным – он не рассеивался, а стелился по склону, словно тяжелый газ.

– Лагерь? – предположил Грицько.

– Не думаю, – покачал головой Егор. – Слишком... правильно. Как приманка.

Он приказал спешиться и оставить коней в небольшой лощине, привязав их к камням. Дальше они пошли пешком, крадучись, как волки, используя каждую складку местности для укрытия.

Подойдя ближе, они увидели источник дыма. Это была не палатка и не костер. Это была яма. Широкая, около трех метров в диаметре. Из нее и валил тот самый тяжелый, белый дым. А вокруг ямы... сидели люди.

Их было человек десять. Они сидели по кругу, спиной к яме, неподвижно, как изваяния. На них были одежды рыбаков с ближайшего стана. Их лица были бледными, а глаза закрыты. Они не дышали. Или дышали так медленно, что это было незаметно.