Конь из праха

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ЖЕРТВА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ЖЕРТВА

Сон не принес Егору покоя. Он проваливался в него, как в глубокий колодец, полный шепотов и отголосков криков. Он снова видел яму с белым дымом, пустые глазницы рыбака, багровую пульсирующую пустоту, что звала его по имени. Но теперь к этим кошмарам добавился новый – он видел себя стоящим над телом Охрима, но это был не Охрим, а Степан. Потом Грицько. Потом – все жители Стана, лежащие в круге, а он, Егор, стоял в центре с копьем Семаргла в руках, и копье это было не инструментом спасения, а иглой, выкачивающей из них жизнь.

Он проснулся с одышкой, в холодном поту. В груди что-то тяжелое и горячее шевелилось – Зверь, привлеченный страхом и отчаянием. Он чувствовал его как никогда ясно – не как отдельное существо, а как часть себя, темную, голодную, жаждущую высвободиться.

Рассвет только-только занимался, окрашивая стены куреня в бледные, пепельные тона. Егор поднялся с жесткой постели, его тело ныло от усталости, а рука горела огнем. Он вышел во двор, чтобы умыться колодезной водой. Ледяная влага ненадолго прогнала кошмары, но не внутренний холод.

К нему подошел Степан. Его друг выглядел почти так же плохо – темные круги под глазами, осунувшееся лицо.
– Не спал? – глухо спросил Степан.
– Как ты думаешь? – Егор провел мокрой рукой по лицу.
– Я тоже. Все время слышал этот шепот... тот, что в лесу. Как будто он прицепился ко мне.

Они помолчали, глядя на просыпающийся Стан. Из трубы избы Остапа уже валил дым – старик не спал, вероятно, всю ночь.
– Говорил с Остапом? – спросил Степан.
– Говорил. Есть... возможность. Но опасная.
– Какая?
– Ритуал. Очищения. Но он требует жертвы.

Степан внимательно посмотрел на него.
– Жертвы? Какой?
– Части души. Того, кто его проводит.

Степан свистнул.
– И ты согласился?
– А есть выбор? – Егор горько усмехнулся. – Смотреть, как все медленно сходят с ума и умирают? Или сгореть, пытаясь это остановить? Я выбираю сгореть.

– Ты не один, Кривой, – Степан положил руку ему на плечо. – Мы с тобой. До конца.

– Это тот конец, где ты не сможешь мне помочь, Степан. Это... личное.

В этот момент из своей избы вышел Остап. Он поманил их к себе.
– Время пришло, – сказал он, его лицо было серьезным. – Солнце встает. Сила земли просыпается. Мы должны использовать этот момент.

В избе пахло дымом и травами. На полу был расчищен круг, в центре которого лежали несколько предметов: чаша с водой, пучок сухих трав, нож с костяной ручкой и старый, потрескавшийся свиток.
– Степан, ты будешь стоять на страже, – приказал Остап. – Никого не впускать. Что бы ты ни услышал – не входи. Понял?

Степан кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Остап повернулся к Егору.
– Сними рубаху. И амулет.

Егор повиновался. Воздух в избе показался ему холодным на голую кожу. Шрам на руке горел. «Зуб Сварога», снятый с шеи, лежал на ладони Остапа, и старик смотрел на него с благоговением и страхом.

– Обряд «Разрушения Чаши»... он не для того, чтобы уничтожить тьму, – начал объяснять Остап. – Тьму нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить тень. Ее можно лишь отбросить светом. Этот обряд... он обращает силу места против самой себя. Он берет энергию, боль, страдание – и преобразует ее. Как алхимик превращает свинец в золото. Но для этого нужен катализатор. Чистая, неозагрязненная воля. И огромный запас силы. – Он указал на амулет. – Здесь есть и то, и другое. Воля твоего рода, их жертвы. И сила, что они копили.

– А что значит... отдать часть души? – спросил Егор.

– Это значит позволить обряду выжечь в тебе что-то... человеческое. Эмпатию. Страх. Любовь. Боль. Все, что делает нас уязвимыми, но и... живыми. Ты станешь сильнее против Нави, но... холоднее. Ближе к тому, что ты носил в себе. К Зверю. Риск в том, что ты можешь не остановиться. Можешь позволить обряду забрать все. И тогда... тогда ты станешь идеальным оружием. Но перестанешь быть человеком.

Егор сглотнул. Он смотрел на амулет, на старый свиток, на серьезное лицо Остапа.
– Я готов.

– Я знаю, – тихо сказал старик. – Ложись в круг.

Егор лег на спину в центре очищенного пространства. Холод земли проникал в него сквозь тонкую ткань медвежьей шкуры.

Остап начал. Он зажег травы и окурил дымом круг, затем Егора, читая нараспев древние слова. Язык был забытым, гортанным, и каждое слово будто раскалывало воздух. Егор чувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а в ушах начинает звенеть.

Потом Остап взял чашу с водой и начал плескать ею по углам круга, а затем на грудь и лоб Егора. Вода была ледяной, но там, где она касалась кожи, возникало ощущение жжения.

– Теперь... амулет, – прошептал Остап, помещая «Зуб Сварога» Егору на грудь, прямо над сердцем.

В тот же миг Егор почувствовал удар. Не физический, а скорее... энергетический. Амулет, обычно холодный или теплый, вдруг стал раскаленным, как кусок железа из горна. Он впивался в кожу, прожигая ее. Егор застонал, пытаясь отстраниться, но Остап придержал его.

– Держись! Он должен соединиться с тобой! Принять тебя как проводника!

Боль была невыносимой. Егору казалось, что ему на грудь положили раскаленный уголь. Он видел, как от амулета по его коже поползли тонкие, светящиеся голубоватые линии – как прожилки молнии. Они покрывали его грудь, плечи, живот, сползали на руки.

– Теперь... нож, – голос Остапа дрожал.

Старик взял ритуальный нож и провел лезвием по своей ладони. Кровь, темная и густая, капнула на амулет. Затем он протянул нож Егору.
– Твоя очередь. Кровь рода Кривичей должна скрепить договор.

Егор, с трудом контролируя дрожь, взял нож и провел по своей здоровой ладони. Боль от пореза была ничтожной по сравнению с жжением амулета. Его кровь, алая и горячая, смешалась с кровью Остапа на поверхности «Зуба Сварога».

И в этот момент мир изменился.

Свет в избе погас. Вернее, его вытеснил другой свет – ослепительно-белый, исходящий от амулета и от самого Егора. Он больше не лежал на шкуре. Он парил в пустоте, в центре вихря из света и тьмы. Голос Остапа доносился до него как отголосок из другого измерения.