Конь из праха

ГЛАВА ПЯТАЯ: ГРОЗЬЯ ТЬМА

ГЛАВА ПЯТАЯ: ГРОЗЬЯ ТЬМА

Возвращение в Стан было триумфальным, но сам Егор не чувствовал триумфа. Он шел в центре небольшой колонны – впереди него Степан и Грицько, сзади – несколько человек из Переясловки, вызвавшихся проводить их до границ своих земель. Спасенные староверы смотрели на Егора с благоговейным страхом, как на святого или пророка, сошедшего с иконы. Он же чувствовал себя не живым существом, а пустой раковиной, из которой вынули моллюска и наполнили пеплом.

Шрам на его руке больше не болел. Он был просто частью ландшафта его тела, как шрам от копья на ладони. Амулет на груди, потрескавшийся и потемневший, был тяжел, как могильная плита. Он не просто потерял силу – он стал напоминанием о той цене, что была заплачена.

Когда вдали показались знакомые стены, староверы остановились, поклонились в пояс и повернули назад. Егор кивнул им на прощание – жест, лишенный всякой теплоты, простой акт вежливости.

– Ну, дома, – сказал Степан, пытаясь вложить в слова облегчение, но его голос прозвучал неуверенно. Он смотрел на Егора, ища в его глазах хоть искру того, кого он знал.

Ворота распахнулись, и их встретил не молчаливый укор, как в прошлый раз, а громкие крики. Весть об их успехе, принесенная гонцом от староверов, облетела Стан. Казаки, их жены, дети – все высыпали на улицу, забрасывая возвращающихся цветами, хлебом-солью. Лица людей сияли надеждой, страшный гнет неизбежного конца был развеян.

Но когда взгляды толпы обращались к Егору, восторг в них смешивался с тем же благоговейным страхом, что был у староверов. Он шел через толпу, не улыбаясь, не кланяясь, лишь кивая в ответ на приветствия. Его прямая спина и холодный взгляд заставляли людей невольно расступаться, образуя для него живой коридор.

Атаман Гром ждал их на том же месте, у своей избы. Но на этот раз его лицо не было каменным. В глазах светилось одобрение, даже гордость. Он шагнул навстречу и первым делом обнял Степана и Грицько, хлопая их по спинам.

– Молодцы, орлы! Слышал, что вы там устроили! Легенды будут слагать!

Затем он повернулся к Егору. Его взгляд стал серьезнее.
– Кривич. Ты сделал то, что казалось невозможным. От имени всего Войска – благодарность.

Он протянул руку для рукопожатия. Егор посмотрел на нее, затем медленно поднял свою – ту, что была обожжена копьем. Их ладони встретились. Рука Грома была твердой и теплой. Рука Егора – холодной и жесткой, как дерево.

– Я просто выполнил задачу, батько, – сказал Егор, его голос был ровным, без интонаций.

Гром на мгновение задержал рукопожатие, его брови чуть сдвинулись. Он почувствовал перемену. Но затем кивнул и отпустил его руку.
– Задача была невыполнимой. Но ты справился. Теперь мы можем вздохнуть свободнее.

– Ненадолго, – возразил Егор. – Арина предупредила. Чернобог проснется снова. С другими жрецами. Война не окончена.

Эти слова, произнесенные его безжизненным тоном, прозвучали громче любого крика. Радостный гул толпы на мгновение стих. Люди переглядывались, улыбки сходили с их лиц.

Гром помрачнел.
– Об этом позже. Сначала отдых. Пир в вашу честь! – он обернулся к толпе, снова пытаясь вернуть атмосферу праздника, но это уже не сработало.

Егор увидел, как через толпу к ним пробирается Остап. Лицо знахаря было бледным и озабоченным. Его взгляд сразу же прилип к потрескавшемуся амулету на груди Егора.

– Егорышко... – начал он, подходя.

– Я в порядке, дед, – прервал его Егор. – Устал. Мне нужно отдохнуть.

Он не стал ждать ответа, кивнул атаману и повернулся, направляясь к своей курене. Толпа снова расступилась перед ним. За его спиной воцарилась неловкая тишина, которую Гром тщетно пытался заполнить громкими командами насчет подготовки пира.

Степан сделал шаг, чтобы последовать за ним, но Остап легкой рукой остановил его.
– Дай ему время, сынок. Он... не совсем вернулся.

– Что с ним, дед? – прошептал Степан. – Он спас столько людей... но выглядит так, будто похоронил всех, кого знал.

– Он похоронил часть себя, – мрачно ответил Остап. – Ту часть, что делала его человеком. Цена за такую победу... она всегда высока. Слишком высока.

Егор вошел в свою темную, прохладную курень. Он снял с себя копье, повесил его на привычное место. Потом снял амулет. Он лежал на его ладони – мертвый, холодный камень с паутиной трещин. Он больше не чувствовал его как часть себя. Это был просто кусок металла.

Он сел на жесткую кровать и уставился в пустоту перед собой. Внутри была тишина. Та самая, которую он так долго искал, чтобы заглушить внутренний гул. Но теперь эта тишина была пугающей. Абсолютной.

Он попытался вызвать в памяти образы – лицо Степана, улыбку Левко, суровую доброту Грома. Они были как картинки в книге – он узнавал их, но не чувствовал к ним ничего. Ни тепла, ни тоски, ни даже благодарности за их преданность.

Он лег на спину и закрыл глаза. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал... ничего.

За дверью послышались шаги, затем тихий стук.
– Кривой? Ты спишь? – это был голос Степана.

– Нет, – ответил Егор, не двигаясь.

Дверь скрипнула. Степан вошел, неся в руках деревянную миску с дымящейся похлебкой и кружку кваса.
– Принес поесть. Ты же ничего не брал с утра.

Он поставил еду на стол и неуверенно остановился посреди комнаты.
– На пиру все тебя ждут. Атаман хочет сказать речь.

– Я не голоден, – сказал Егор. – И речи мне не нужны.

Степан вздохнул. Он подошел и сел на табурет рядом с кроватью.
– Слушай, Кривой... я не знаю, что там с тобой произошло. Но... мы с тобой. Как всегда. Ты не один.

Егор повернул голову и посмотрел на него. Его глаза были пусты.
– Я знаю, Степан. Это рациональный факт. Ты мой друг. Ты рисковал ради меня жизнью. Но я... я не могу это почувствовать. Во мне нет ничего, что могло бы откликнуться на твои слова.

Степан сглотнул. В его глазах блеснула боль.
– Значит... та часть тебя... она не вернется?