Конь из праха

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: ПРЕДДВЕРИЕ НЕБЫТИЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: ПРЕДДВЕРИЕ НЕБЫТИЯ

Прошло три дня с тех пор, как небо треснуло. Неделя - с тех пор, как исчезла Стена. Жизнь в Стану пыталась вернуться в колею, но это была уже иная колея, кривая и неустойчивая, как телега со сломанной осью.

Люди выполняли свою работу, но их движения были механическими, а взгляды постоянно скользили к горизонту, к той самой тонкой, черной трещине. Она не исчезала. Она висела там, как дурной сон, который не может забыться с наступлением утра. Иногда, чаще по ночам, из нее сочилась та самая белая дымка - не густой стеной, а легкой, ядовитой пеленой, которая оседала на траве и стенах, заставляя все вокруг казаться призрачным и нереальным.

Егор Кривич стоял на валу, вглядываясь в степь. Внутри него бушевала тихая буря. Чувства, вернувшиеся после схватки с Дремой, не принесли покоя. Они принесли смятение. Каждая эмоция была как оголенный нерв - боль от потерь, горечь непонимания, тяжелая ответственность за каждый взгляд, устремленный на него. Иногда он ловил себя на мысли, что почти жалеет о былой пустоте. Там было проще. Холодно, но понятно.

Рядом с ним, опершись на частокол, стоял Степан. Он молчал. За эти дни он стал своеобразным якорем для Егора - молчаливым, но незыблемым напоминанием о том, что где-то под слоями боли, расчета и проклятий все еще теплится тот самый хромой мальчишка, с которым они когда-то гоняли по степи.

- Она возвращается, - наконец произнес Егор. Его голос был тихим, но внятным. - Не стеной. Тише. Глубже. Она учится. Она поняла, что грубую силу мы можем отразить. Теперь она действует иначе. Как болезнь. Как тлен.

Степан кивнул, не отрывая взгляда от степи.
- Замечаю. Вчера старуха Дарья забыла, как зовут ее внука. На минуту. Потом вспомнила и испугалась до слез. Говорит, будто в голове все побелело. А у кузнеца Игната… он пытался выковать подкову, а его руки сами собой тянулись сделать ее идеально ровной. Словно кто-то другой ими управлял.

- Она бьет по памяти. По воле. По самой способности быть несовершенным. Это не атака. Это… переформатирование. Медленное и неизбежное.

Внезапно Егор вздрогнул и резко обернулся. Его взгляд устремился вглубь Стана, к старой полуразрушенной мельнице на отшибе.
- Она здесь.

Степан насторожился, инстинктивно сжимая рукоять ножа.
- Кто? Дрема?

- Нет. Арина.

Они быстро сошли с вала и двинулись по пустынным улочкам. Давно заброшенная мельница стояла у самого обрыва, над высохшим руслом реки. Дверь в подвал была приоткрыта. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то еще - озоном, слабым эхом от иного мира.

Она сидела на ящике, прислонившись спиной к каменной стене. Ее темный плащ был в пыли и разрывах, лицо - мертвенно-бледным, а левая рука, прижатая к груди, неестественно вывернута и покрыта инеем, словно ее на несколько секунд сунули в самое сердце Дремы. Но она была жива. Ее глаза, те самые пустые глаза-бездны, встретились с взглядом Егора. В них не было ни боли, ни триумфа. Была лишь все та же усталая, безмерная ясность.

- Я не думала, что ты выживешь, - сказал Егор, останавливаясь в двух шагах от нее.

- Я почти не выжила, - ее голос был хриплым шепотом. - Твой крик… он вытолкнул меня, как пробку. Но я успела кое-что увидеть. Услышать.

- И зачем ты пришла сюда? Чтобы досказать нам проповедь о конце света? - в голосе Степана прозвучала привычная непримиримость.

Арина покачала головой, и скривилась от боли.
- Чтобы предложить вам последнюю сделку. Ту, от которой вы не сможете отказаться. Потому что на кону стоит не ваш Стан, не ваш мир. На кону - сама возможность чего-либо.

Она перевела дух, собираясь с силами.
- То, что вы называете Дремой… это не просто сила. Это - симптом. Симптом того, что мироздание умирает. Не от войны, не от хаоса. От… равнодушия. От истощения воли к бытию. Оно слишком старое, слишком усталое. И оно засыпает. А Дрема - это его сон. Сон, в котором нет места сновидениям. Только покой.

- Откуда ты это знаешь? - спросил Егор.

- Потому что я слышала его Голос. Тот, что на краю всего. Он не злой. Он не добрый. Он… усталый. И он сказал мне, что есть лишь один способ его разбудить. Не криком. Не силой. Есть лишь одно место, где можно до него достучаться. Исток.

- Какой исток? - нахмурился Степан.

- Место, где реальность только родилась. Где впервые появилась граница между «есть» и «нет». Там… там находится Первый Звук. Эхо самого акта творения. Если воспроизвести его там, в самом сердце усталости мира… он может напомнить ему, зачем все это было начато. Это не оружие. Это… напоминание. Как колокол для вашего Стана, только для всего сущего.

- И где находится этот «Исток»? - в голосе Егора прозвучал скепсис, но и интерес.

- Его нет на картах. Он вне пространства. Но до него можно дойти. Для этого нужен проводник, который помнит дорогу. И ключ.

Она посмотрела на свою обмороженную, искалеченную руку.
- Проводник - это я. Я родилась не в Нави, как вы думали. Я - дитя того самого Пограничья, что было до всего. Меня выбросило в ваш мир, как щепку. Я всегда чувствовала зов того места. А ключ… - ее взгляд упал на Егора, - ключ - это ты, Егор Кривич. В тебе есть и Явь, и Навь, и та пустота, что была до них. Ты - единственный, кто может стать мостом до самого конца. До самого Истока.

Степан засмеялся, сухо и беззвучно.
- Отличная сказка. Идеальная, чтобы заманить его в ловушку. Опять.

- Я не предлагаю тебе верить, - Арина посмотрела прямо на Егора. - Я предлагаю тебе посмотреть. Дай мне руку.

Егор, не колеблясь, шагнул вперед и протянул ей руку. Степан хотел было остановить его, но опоздал. Пальцы Арины, холодные, как лед, сомкнулись вокруг его запястья.

И мир провалился.

Он не потерял сознание. Он увидел. Увидел не глазами, а всем своим существом. Бескрайнюю, беззвездную пустоту, пронизанную тонкими, словно паутина, серебристыми нитями - остатками забытых вселенных, уснувших богов, неродившихся времен. И в центре этого великого Ничто - крошечную, тускло мерцающую точку. Точку, из которой исходила тихая, убаюкивающая песнь - песнь о конце, о покое, о забвении. Это и был Исток. Не место рождения, а место великого, всепоглощающего Засыпания.