Концепция "Трех обезьян" для попаданки

Часть 2.

      Моя смерть получилась быстрой, кровавой, почти безболезненной и громкой. Быстрой, потому что сама по себе, если не считать падения, она заняла всего несколько секунд, показавшихся мне вечностью. Кровавой, потому что мое бренное тельце разбрызгало кровь в радиусе пары-тройки метров, когда упало. Почти безболезненной, потому что резкую вспышку нестерпимой боли я почувствовала лишь в самом начале, а дальше скорее всего мой организм испытал шок, поэтому я ничего не чувствовала, хотя и понимала, что умирала.

      Громкой… Ну, шлепок, когда мое бренное тельце соприкоснулось с асфальтом, был более чем внушительный, почему-то напоминая мне звуком о таракане, которого прихлопнули тапком. Плюс громовой треск моих костей. Плюс рухнувшие сверху алюминиевые трубы и балки, издающие громкий гул и грохот.

      Смерть моя получилась эпичной, а еще, возможно, немного глупой.

      Или очень глупой, но не важно.

      Говорят, что когда человек умирает, перед его глазами должна проноситься вся его жизнь. Не знаю. То ли я человеком оказалась неправильным, то ли просто мне особенно нечего было просматривать в моей бренной жизни, то ли еще что, но обещанные мелькающие кадры своей жизни я так и не увидела. Зато рядом со мной присела Смерть, которая представляла из себя обещанную черную фигуру в балахоне и с острой косой за плечами. Я чуть не прослезилась от мысли, что хоть что-то у меня, как у людей.

      С другой стороны, меня не могла покинуть стойкая мысль, что у меня, кажется, галлюцинации.

      Серьезно, разве может в нормальном состоянии мерещится всякая ересь?

      Впрочем, если копнуть глубже, стоит признать, что я никогда особенно нормальным человеком и не была. В конце-то концов, когда ты умираешь, если ты, конечно, не спишь, ты должна сожалеть о своей смерти. И только я отличилась, так как все это время напряженно размышляла о том, сколько именно строителям и коммунальщикам понадобится сил, времени и средств (денежных и химических), чтобы очистить от кровавой каши, в которую превратилось мое тело, асфальт, трубы и пруты. Мда… Мне их даже жалко.

      С другой стороны, они должны радоваться.

      По крайней мере, у них тут всего одно кровавое пятно, а не два.

      И это определенно плюс!

— Кошкина-Кошкина… Снова ты? — устало вздохнула она (он?) гулким осипшим голосом, похожим на гул из катакомб. Голос Смерти не походил ни на мужской, ни на женский. Это было что-то среднее. Казалось, голос напоминал слияние сотен и сотен голосов. По крайней мере, мне послышалось и старческое покряхтывание, и плач младенцев, и звонкие веселые голоса детей, и полные сил и легкомысленной юности голоса подростков, и степенные голоса взрослых. — Отпрыгалась ты, Кошкина.

      Скорее отпадалась или отлеталась — машинально поправляю ее я мысленно, не рискуя подавать голос. Во-первых, просто стыдно отрывать хорошего человека… эээ… ошибочка. Стыдно отрывать хорошее существо (?) от работы и размышлений. А во-вторых… Во-вторых, подавать голос мне особенно нечем — все тело превратилось в кровавую кашу, так что ни горло, ни легкие не работали. Тут я зависла и тщетно пыталась понять, почему я тогда до сих пор жива. Я даже дышать каким-то образом могу, хотя прекрасно понимаю, что должна была умереть уже довольно давно. Хм…

      Удивительны и неисповедимы пути твои, Жизнь.

      Или это от присутствия Смерти рядом?

— Хватит юморить. Ты мне на протяжении всей своей жизни график портила! — устало вздыхает Костлявая (ну, не знаю. Как по мне, она довольно плотная и упитанная) с такой обреченностью, что я даже испытала некоторые угрызения совести. Она (или все-таки он) достает из кармана блокнотик и что-то пишет там, то и дело недовольно поглядывая на меня. Под укоризненным взглядом чувствую себя нашкодившим ребенком, которого ругает строгий родитель. Сразу же захотелось скорчить ужасно грустное и виноватое личико и пошаркать ножкой. Хм… Странные желания, учитывая, что я вообще-то уже… того. — Долго же ты от меня бегала, Кошкина…

      Ну… Да, с давних пор. С года, если быть совсем точной и честной. Учитывая мою невезучесть и умение влипать в совершенно поразительные неприятности, а также мое чувство сострадания и справедливости, просто удивительно, что я смогла дожить почти до двадцати семи. Все-таки, до моего дня рождения осталось всего-то два месяца.

      А сегодня… а сегодня должна была быть свадьба у моего младшего братишки.

      Ой…

      Как неловко получилось…

      Сделала сестра на свадьбу подарок любимому брату.

— Ты долго будешь лежать, Кошкина? — недовольно спросила Смерть, смотря на меня пристально. Из-под тяжелого черного капюшона, который полностью скрывал лицо, показывая только черную пустоту, ярко-синим светились два огня, которые, видимо, были ее (его) глазами. Знаете, это довольно пугающе, хотя и забавно. Напоминало больше всего кошку, которая на тебя пялится, если ты ночью встала и пошла воды попить. Я на секунду задумалась, а потом на удивление легко поднялась. Мое тело было тем же, только стало куда более легким и полупрозрачным. Меня радует то, что мои внутренности не просвечиваются, а то это было бы ренгеноподобно, ха-ха. — Снова юморишь…

— Ну, не рыдать же мне. — пожимаю я плечами, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, хоть без истерик, воплей и испуганных криков. А еще ты меня даже не боишься. — задумчиво вздыхает Смерть, качая головой. — Ну хоть что-то хорошее.

— Я стараюсь воспринимать жизнь и даже смерть философски. — киваю я.

      На мне свободное белое платье до колен в голубой цветочек. Волосы свободно распущены и лежат на моих плечах. Они такой длины, которая у меня в последний раз была разве что в пятом классе, когда я еще ходила с косичками и была пай-девочкой. После пятого класса я стригла волосы под каре, потому что мне так было с ними проще. Кроме того, что они почти не мешались, они сохли быстро и их было куда проще расчесывать. А еще на мне венок из одуванчиков. Кажется, я такие плела, начиная с шести-семи лет и заканчивая… на самом деле, я плела их до сих пор.