Кондитерская Сато: Плачущий демон

Грубая кондитерша

19:47, Кибо-гаока.

Улица Разбитых Фонарей.

За окнами кондитерской «Сато» серый туман лизал мостовую, как голодный пёс пустую миску. Где-то в двух кварталах отсюда выл демон. Выл протяжно, тоскливо, с подвыванием — словно забыл, как плакать по-человечески, и теперь пытался вспомнить.

В самой кондитерской было тепло, светло и воняло табаком пополам с ванилью.

— ...я тебе русским языком говорю: эклеры кончились. Всё. Доигрались. Ты вчера последний сожрал, кретин.

Хамона Сато даже не повернула головы. Она стояла спиной к залу, у огромной чугунной печи, и кончиком тавра поправляла противень с меренгами. Длинный фиолетовый хвост свисал почти до поясницы, косая чёлка лезла в глаза, во рту дымилась сигарета, пепел с которой падал прямо в тесто — и плевать она хотела на санитарные нормы в мире, где люди превращаются в демонов от тоски.

— Госпожа Сато, — посетитель за столиком жалобно заскулил. — Ну госпожа Сато! Я ж заплачу! Двойную цену!

— Заплатишь? — Хамона резко развернулась, и тавро на её плече качнулось, как боевая секира. Красные глаза блеснули в полумраке зала. — Слушай сюда, охотничек. Я твои деньги в гробу видала. Ты вчера припёрся пьяный, нажрался эклеров, уснул мордой в витрине и разбил стекло. Стекло, твою мать! У меня ветер теперь духовку остужает! Иди отсюда, пока я тебе этим тавром по шее не въехала.

Охотник — молодой парень лет двадцати, в кожаном плаще, подбитом мехом какого-то зверя, — вжал голову в плечи. Его звали Рёта. Он был новеньким в отряде «Чёрные лисы» и ещё не привык к тому, что единственный человек в городе, который печёт божественные сладости, разговаривает как грузчик в порту.

— Но... но как же...

— Дверь там, — Хамона мотнула головой в сторону выхода. — И табличку почитай. Там русским по белому написано: «Не ной — пожалеешь».

Рёта покосился на табличку. Там действительно было вырезано ножом на корявом японском: «Не ной — пожалеешь».

— А... а почему «русским по белому»? Вы же японским написали...

— Рот закрой.

Рёта закрыл.

В этот момент дверь кондитерской приоткрылась, и в щель просунулась голова. Маленькая, чумазая, с огромными глазами цвета мокрого асфальта.

— ...здравствуйте, — пискнула голова. — А... а можно войти?

Хамона вытащила сигарету изо рта, стряхнула пепел прямо на пол (убирать всё равно было лень) и уставилась на гостью.

— Ты чья?

— Я... я сама по себе, — девочка лет семи робко переступила порог. Одежда на ней была рваная, худая, не по погоде лёгкая. На руках — цыпки. Волосы — грязные патлы, когда-то бывшие светлыми.

— Сама по себе, — хмыкнула Хамона. — И что тебе, «самой по себе», надо в такое время? Тут скоро демоны пойдут стену лизать. Сожрут.

Девочка вздрогнула, но не убежала. Она смотрела на витрину — на ту самую, разбитую, которую вчера проломил пьяный Рёта. За мутным стеклом, кое-как заклеенным бумагой, стояли подносы с пирожными. Они выглядели... неправильно. Они выглядели так, словно были сделаны не из муки и сахара, а из счастливых снов.

— Я... я слышала, — девочка сглотнула, — что если съесть вашу еду, можно вспомнить что-то хорошее.

Хамона замерла. Рёта замер тоже. Даже демон за окном, кажется, перестал выть на секунду.

— И? — голос кондитерши стал тише, но от этого не менее опасным. — Что ты хочешь вспомнить, мелочь?

— Я... — девочка затравленно оглянулась на дверь. — Я хочу, чтобы папа вспомнил меня

Рёта шмыгнул носом. Хамона не шелохнулась.

— Он... он стал демоном, — выпалила девочка. — Три дня назад. Мы жили у Южных ворот, там открылась рана, и он... он просто смотрел на меня и плакал, а потом перестал быть папой. У него теперь три руки и лицо, которое плачет даже когда он не плачет. Но он иногда приходит сюда. Я видела. Он стоит у забора и смотрит на ваши окна. И я подумала... может, если он съест что-то ваше, он вспомнит? Вспомнит, что я есть?

Тишина в кондитерской стала такой густой, что её можно было резать ножом для теста.

Рёта медленно поднялся, пытаясь уйти незаметно. Хамона перевела на него взгляд — и он сел обратно.

— Ты дура? — вдруг громко спросила Хамона. — Совсем ку-ку? Твой папаша теперь тварь, которая жрёт чужие слёзы. Ему нельзя давать человеческую еду. Его от неё разорвёт на куски. Либо он вспомнит и сдохнет от боли, либо не вспомнит и сдохнет от шока. Выбирай.

Девочка не заплакала. Она только сжала кулачки и посмотрела Хамоне прямо в глаза. Красные глаза встретились с серыми.

— А если он сдохнет, — твёрдо сказала девочка, — он перестанет мучиться? И я смогу его похоронить?

Хамона вытащила сигарету изо рта, посмотрела на неё, затушила прямо о стену (штукатурка осыпалась) и бросила бычок в угол.

— Как звать-то тебя?

— Юки.

— Слушай сюда, Юки. — Хамона подошла к прилавку, оперлась на него локтями и нависла над девочкой, как башня. — Бесплатно я никому не пеку. Запомни это. За всё в этой жизни надо платить. Но поскольку ты мелкая и тупая, я тебе сделаю предложение. Раз в неделю ты приносишь мне воду из колодца и моешь полы. Всё лето. А я раз в неделю буду давать тебе одно пирожное. Можешь дать одно папе, если он придёт. Идёт?

Глаза Юки расширились до размеров тех самых эклеров, которые кончились.

— Вы... вы правда?

— Если ещё раз спросишь, я тебя тавром огрею.

Юки быстро закивала и вдруг... улыбнулась. Это была улыбка ребёнка, который только что нашёл клад на помойке. Рваная, неуверенная, но настоящая.

— Спасибо! Спасибо, госпожа Сато!

— Пошла вон отсюда, завтра в шесть утра придешь. Дверь закрой!