Конец недели. Трудная пятница

Часть 4. Беседа с мамой

Намереваясь благополучно покинуть маршрутку номер тридцать семь, Соня с доброжелательностью в мыслях поднялась с места и подошла к поручню у выхода.

Водитель ехал скоро, словно совсем не помня, что тут, с ним, ехала Соня. Она же хотела его отблагодарить. Вслух – очень неловко было, но желание так и сжимало в тиски её сердце. Впрочем, она уже стала жалкой: Соне пришлось поторопиться на выход, к своей остановке. И, выходя, она крепко ударилась ногой.

Очень больно! Нестерпимая боль.

Слова благодарности водителю звучали у неё в голове, но только про себя и через слёзы. Всё в глазах было в мутном тумане солёного дождя.

Соня еле дошла до дома. Она уже долгое время так отчаянно не плакала. Ей было так, так горько! До подъезда дошла она только по памяти всех своих лет жизни в родном доме. По подъезду волочила ногу, точно умирая. Как волчица – разом от капкана и пули. Ужасно обидно! Ужасно.

Всхлипнув и, как могла, всосав в себя обратно слёзы-сопли, Соня шагнула из кармана этажа к себе домой, в квартиру. Не хотелось ничего из себя строить: она рыдала, она вся была заплакана. Ничего здесь нет, что, мама не видала никогда? Плачет, ну и что? Не может она разве плакать после такого дня, и, главное, с таким поганым, больным донельзя завершением?

Единственное: ведь она маме хотела рассказать! Весело, остроумно всё передать в ярких деталях. А плача, как она могла бы улыбаться и говорить нормально? Никак.

– Со мной такое произошло… села не на ту маршрутку. И уехала… чёрт его знает, куда вообще, – сказала Соня маме.

Они с мамой мило поговорили об этой нелепой ситуации, и мама отметила, что это ей ещё очень повезло. Повезло в том, что водитель попался адекватный. Поржал, да понял, что за девочка, неприспособленная к жизни, – и сжалился, привёз её обратно. Он ещё очень добро с ней поступил! А уж как же это было глупо…

Соня припомнила, в свою очередь, что это мама рекомендовала ей ехать в ту сторону на этой же маршрутке. На что мама развела руками (а что и было тут говорить?) и повернулась к компьютеру, погружаясь обратно в своё обучение. Разговор стих.

Соня, теперь уже и матерью задетая за душевную струну, взгрустнула. Она снова надулась и плюхнулась обиженно на диван рядом, в зале. Минута, две, три…

– Ма-а-ам, ма-а-а-ам… – тихо звала Соня умирающим лебедем. – Ма-а-ам, ну поговори со мной. Выслушай меня, ма!

Соня замолкает и ждёт. Из последних сил ждёт… Ещё минута, и ещё… Ужасно ненавистно!

Соня в отчаянии, точно кипящий чайник, свистит, горячо причитает:

– Но мама, мама, ты не говоришь со мной. Я с кем могу поговорить? С кем, как не с тобой? Ну мама!

Соня жалобно смотрела на мать, в её глазах стояли слёзы, и мимические мышцы лица нервозно тряслись.

Ей становилось очень плохо: так, что только слёзы и истерика были способом отпущения напряжения в теле и психике.

А у мамы были вебинары, мама была занята обучением.

– Ну да, у тебя нутрициология, ты сама выбираешь, как учиться! А я что должна делать?

Соня зло смотрела вокруг себя, на их привычный зал. О, она очень хорошо знает это место. Диван, телевизор, книжный шкаф, журнальный столик и кресло... Сколько раз она здесь оставалась, сколько часов своей жизни здесь провела! Сколько таких истерик (но она теперь чувствует, что истерик ещё попроще нынешней) – дурацких, глупых срывов из-за школы – видела эта комната!

Соня горит злостью. Злоба жрёт её изнутри, не находя себе никакого применения.

– Я не хочу там учиться, – говорит Соня. И ей самой противно, что она говорит и как она это говорит.

Жрёт изнутри совесть, жрёт понимание той чистоты, которую она теряет. Теряет в этом колледже, будь он не ладен!

У Сони истерика. Она смотрит из полутьмы комнаты на дневной свет в окне с ненавистью. Она катается, как без памяти, по сиденью дивана. Она извивается, точно кобра. Дикая, необузданная, странная.

– Жизнь… судьба… мне чётко показывает, почему я не должна там учиться, – говорит она моментами, захлёбываясь в слезах.

Говорит еле-еле, словно язык её, как веки от слёз, опух и оттого очень плохо слушается.

– Я не хочу оказаться на месте той девушки! Которая училась в колледже четыре года, а теперь идёт на отчисление! Куда она теперь? Куда я пойду тогда? Нет, я точно не сдам, это не моё! Я не должна становиться учителем! Я не могу учить детей, это не то!

– Собирайся, пойдём гулять, – сказала мама, подходя к Соне с кухни.

– Ну какой гулять, какой гулять?! – не вставала дочь с дивана. – Мам, ты меня даже сейчас вот не слушаешь! Мне сейчас надо сказать, сейчас, понимаешь?

– Соня, успокойся. Это в прошлом, сейчас ты дома и всё хорошо, – говорила мама, пристально глядя на дочь.

– Да нет же! Нет же! Не в прошлом, я не хочу там больше учиться!

Руки бессильными плетями вместе с грузом всего размякшего, усталого тела тянули Соню ещё ближе к мягкому сидению дивана. Она полулежала на спине, готовая вновь брыкаться ногами в пустоту перед собой, но теперь разве что от бессилия.

Прилив жуткого горя и агрессии прошёл. Осталась только тяжкая апатия и нежелание ничего: нежелание больше жить, отрицание света и возможности быть счастливой.

– Отдохни, ты устала… отдохни, поспи. Или нет; идём на воздух, погуляем. Выпустишь пар.

Мама больше уже не поднимала Соню: она ещё недолго постояла над ней, затем ушла на кухню, где что-то поправила, убрала – и стала собираться на выход.

Соня увидела наконец мамину готовность идти с ней: для неё, ради неё.

Соня вздохнула, смиряясь с моментом "сейчас" – отходняком после истерики и стресса. Тяжело поднялась, как желейная, сама себе почти неподвластная.

* * *

Соня с мамой шли по лесу. Воздух и свет солнца давали Соне силы идти и говорить. Она всё рассказала маме, что думает про свой колледж всё то время, что учится там, и особенно теперь, после этой сумбурной пятницы.