Конечно, я останусь

Конечно, я останусь

Я удалил переписку с Андреем. Не всю - только за последний месяц, и не потому, что там было что-то крамольное. Мы обсуждали «Бесконечную шутку», Андрей психовал из-за сносок, матерился, скидывал голосовые на три минуты. Я смеялся в ответ. Наш обычный дружеский треп.

Но Аня читала мой телефон. Она не говорила об этом, и я не спрашивал. Просто однажды заметил, что при открытии вотсапа некоторые сообщения уже прочитаны, хотя я их не открывал, а вкладки смещены. Она перелистывает, когда я сплю. Или когда выхожу в туалет в кофейне. Или когда стою в душе после занятий. Ей вроде это не нужно для контроля. Я думаю ей нужно знать, не обошелся ли я с ней несправедливо, не подвел ли ее нечаянно.

Андрей в чате написал: «Ты чего как дохлый в последнее время?» Я ответил: «Осень». Потом поставил смайлик с листом. Этого хватило бы на два дня ее тишины - «Ты жалуешься на меня ему да?» - и тишина эта будет не ледяной, не гневной, а такой, какая бывает в комнате, где только что выключили аппарат ИВЛ. Опустошающая.

Я удалил переписку, зашторил окно вкладок.

За окном был октябрь. Мокрые листья, цвета дубленой кожи,, налипали на асфальт, ступени, подоконники. Форточка в аудитории не закрывалась, и сквозняк нес запах прелой земли. Я сидел на подоконнике, грел ладони о крышку-чашку термоса с надписью «Филфак - звучит гордо, пахнет книжно», и смотрел, как по коридору идет Аня.

Она всегда ходила немного боком, чуть прижимая левую руку к бедру, будто придерживала невидимую сумочку. Этого никто не замечал. А я теперь не мог развидеть. Это движение словно стало частью ее.

Она заметила меня в проеме двери, улыбнулась. Улыбка у нее была такой внезапной, будто солнце пробивало серую пелену, - и ты сразу забывал, что полчаса назад хотел побыть один, хотел почитать «Поминки по Финнегану» в тишине, хотел просто окунуться в другой мир и забыть на время об этом. Потому что она смотрела так, словно я - единственный человек в университете, который понимает ее, и разве можно подвести человека с таким взглядом?

- Ты бледный, - сказала она, касаясь моего запястья. Пальцы у нее всегда были холодные. - Ты ел?

- Ел.

- Врешь. Ты пьешь кофе на голодный желудок и называешь это завтраком.

Она улыбнулась снова - теперь с оттенком печали, будто я был смертельно болен, а она единственная, кто заметил симптомы.

- Пойдем, я приготовлю тебе нормальный завтрак. У меня в общаге есть яйца и помидоры. Ты ведь через час свободен?

Я был свободен. Я был свободен всегда, когда ей это было нужно.

Осень началась с Кортасара.

Нет, пожалуй, раньше. С запоздалого автобуса на первой неделе сентября, когда в студенческий городок вполз густой туман, и все опаздывали на семинар по зарубежной литературе. Аня сидела у окна, читала тонкую книжку в мягкой обложке, и когда я плюхнулся рядом, она не дернулась, не скосила глаза, только перевернула страницу. Я увидел обложку - «Бестиарий» Кортасара - и удивился, потому что только вчера перечитывал «Захваченный дом».

- Слушайте, - сказал я, - вот тот рассказ, где они слышат шум в комнатах и постепенно отступают, - это же чистый саспенс, да? Только без объяснений. Ты ждешь, что сейчас появится чудище, а чудище - само ожидание.

Она подняла глаза. У нее были радужки цвета крепкого чая, и они расширились так, будто я сказал пароль к закрытому клубу.

- Именно, - сказала она тихо. - Именно. Никто этого не понимает. Все пишут в эссе про политическую аллегорию, про Хуана Перона, про классовый страх. А это просто ужас перед невидимым. Тем, что топчется в соседней комнате, но никогда не показывается.

Я почувствовал укол - нет, не влюбленности, а облегчения. Среди восьмидесяти человек на курсе, которые обсуждали тексты так, будто пережевывали картон, она одна говорила о том же, о чем думал я. Облегчение - опасное чувство. Оно мягкое, теплое, как нагретая простыня, в которую заворачиваешься и уже не хочешь вылезать.

Мы проговорили до конца пары, потом вышли в коридор, потом сидели в курилке у запасного выхода - она не курила, но стояла рядом, пока я дымил, и говорила о Бродском, о «Набережной неисцелимых», о том, что Венеция - это город, который притворяется сушей, но уже наполовину утоплен. В ее речи была та особая музыкальность, которую нарабатывают филологи к четвертому курсу, - эрудиция без натуги, цитаты, вплетенные в речь, как нити в гобелен.

Она была самой умной на курсе. Самой начитанной. Самой тонкой. Это не было позой - она действительно понимала тексты так, как другие не понимали. И ее похвала стоила дороже, чем оценка профессора в зачетке. Когда она сказала «ты интересно мыслишь», я почувствовал, как внутри поднимается теплая волна гордости.

Первый звоночек прозвенел через три недели, но я не услышал. Звоночки всегда ретроспективны - они становятся звоночками только потом, когда ты перебираешь память, как коробку с битыми елочными игрушками, и пытаешься найти целую.

Мы сидели в библиотеке с зелеными абажурами - старый читальный зал, где пахло пылью, клеем и почему-то чуть-чуть аптекой. Аня писала реферат по структуралистам, я читал Барнса, лениво, без цели. Телефон пиликнул: Андрей звал на «посиделки» в общагу - будет гитара, дешевое вино, разговоры до трех ночи.

Я улыбнулся, начал печатать «во сколько?» - и поймал Анин взгляд.