Конкистадоры. Закат Пятого Солнца

28. Постройка кораблей и заговор

Когда испанцы уничтожили свой флот, то погибли лишь корпуса кораблей. Вся оснастка оставалась на побережье. Кортес задумал построить в столице два небольших судна. По его приказу Сандоваль прислал все нужные детали из Веракруса. Длинная вереница тотонаков-носильщиков вскоре доставила объемные свертки парусов и такелажа в Теночтитлан. Наиболее сильные и выносливые несли на носилках массивные якоря.

Индейцы плохо понимали назначение всех этих вещей. Хотя это были самые обычные куски ткани, бухты веревок и деревянные запчасти, но в глазах местных жителей они представлялись могущественными магическими артефактами. Носильщики относились к деталям кораблей с таким почтением, что он граничил с суеверным ужасом. Поначалу, еще в Веракрусе, они даже не решались прикасаться к компасам и парусам. Немало зевак собралось поглазеть на прибывших в столицу тотонаков.

Монтесума охотно распорядился отдать три десятка человек под командование двух испанских мастеров. Конкистадоры и индейцы жили в атмосфере постоянного взаимного недоверия. И для того были веские причины. Ацтекские вельможи боялись чужаков и мечтали их уничтожить, испанцы надеялись сломить сопротивление индейцев. Но вражде не нашлось места среди корабелов. Здесь царила дружба. Местные плотники готовы были в прямом смысле слова молиться на двух своих учителей. Никогда раньше им не доводилось возводить ничего подобного. Теперь же они своими руками строили огромные, по их меркам, корабли. И благодарить за это знание плотники должны были испанских судостроителей. Ацтеки оказались понятливыми, науку схватывали буквально на лету. Учились прилежно и настойчиво. Постройка двигалась на удивление быстро.

Даже сам Монтесума не скрывал интереса к кораблям. Особых похвал удостоился Мартин Лопес — корабельщик, под чьим присмотром возводили бригантины. Император не скупился для него на лесть и золото. Каждый день уэй-тлатоани выходил на причал, окруженный многочисленной свитой и испанскими телохранителями, и смотрел на работу плотников. Время от времени он задавал Лопесу вопросы и благодарил за усердие. Эрнан Кортес, видя все это, с тревогой думал, что Монтесума пытается привязать к себе очередного конкистадора.

И когда в скором времени две небольшие, по испанским меркам, бригантины закачались на волнах, изумлению горожан не было предела. Такой же ажиотаж Кортес наблюдал разве что в день своего прибытия в Теночтитлан. Тысячи индейцев толпились на улицах и лезли на крыши домов, лишь бы своими глазами увидеть такое удивительное зрелище. Сотни лодок сновали вокруг. Каждому хотелось дотронуться до высоких бортов кораблей, как будто прикоснуться к чуду. Мастера, как испанцы, так и ацтеки, стояли и лучились вполне понятной гордостью.

Кому же должна принадлежать честь испробовать эти удивительные суда? Конечно, уэй-тлатоани! Монтесума пожелал отправиться в свои охотничьи угодья, расположенные на дальнем берегу. Эрнан Кортес не решился ему препятствовать. Но перед отплытием он долго разговаривал с Веласкесом.

— Хуан, ты командир охраны императора. Будь предельно осторожен. Если ацтеки замыслили освободить своего повелителя, то лучшего шанса у них и не будет.

Красивое лицо Веласкеса оставалось максимально сосредоточенным.

— Сколько человек со мной будет? — спросил он.

— Половина испанцев, около двух сотен солдат, — ответил Эрнан Кортес. — Больше дать не могу. Слишком маленьким гарнизоном нам не удержать дворец, если ацтеки решат на нас напасть.

— А моя жена?

— Думаю, донна Эльвира будет в большей безопасности здесь, за крепкими каменными стенами.

— Эти стены будут охранять всего две сотни испанцев и отряд тлашкаланцев, — заметил Хуан. — Индейцы не нападают, пока во дворце Монтесума. Но что будет, когда император покинет резиденцию?

— Да, но ведь и в лесу, если там начнется битва, тебе никак не защитить ее от случайной стрелы.

— Нам остается только надеяться, что ацтеки не планируют напасть сразу и на дворец, и на эскорт Монтесумы, — пробормотал Веласкес.

Эльвира ждала его на пристани. Темные блестящие волосы уложены в высокую прическу, на плечи, поверх платья, наброшен расшитый яркими перьями плащ. Лицо ее искрилось от радости. Как будто это ей предстояла сейчас увеселительная прогулка по озеру. Она с гордостью посмотрела на мужа — высокого, нарядного, уверенного в себе. Хуан в очередной раз удивился самообладанию совсем еще юной Эльвиры. Она-то уж точно понимала все опасности предстоящего плавания. И все же девушка просто излучала хорошее настроение. Да, она, дочь и жена вождя, не могла себе позволить проявить страх, дать пищу для насмешек ацтекам. К тому же и мужу настроение явно не хотела омрачать.

Эльвира прижалась к Хуану, обняв его за шею, и прошептала:

— Не задерживайся надолго. Я не хочу провести эту ночь в одиночестве.

Потом она немного застенчиво улыбнулась и отошла. Вокруг нее тут же собрался эскорт из десятка тлашкаланцев. Хуан проводил взглядом жену, удалявшуюся под защиту каменных стен дворца. Наверное, там она действительно будет в безопасности. Потом он попрощался с Кортесом и Альварадо, которые оставались командовать гарнизоном столицы.

Сегодня Веласкесу де Леону предстояло впервые принять на себя полную ответственность за судьбу экспедиции. Если он позволит подданным освободить Монтесуму, то в империи наверняка вспыхнет война между ацтеками и испанцами. И хотя Хуан уже давно привык к опасностям, внутри у него все как будто заледенело от дурных предчувствий.

Итак, Монтесума, в сопровождении пышной свиты, сановников, жен и детей, взошел на палубу. Он отправлялся в охотничьи угодья, расположенные на побережье озера. Здесь же его окружали и многочисленные испанские солдаты. Бригантины расправили паруса и двинулись вперед. Впервые по водам озера Тескоко плыли такие величественные корабли. Десятки лодок с местными жителями спешили вслед за своим повелителем. Индейцы изо всех сил налегали на весла. Но где им было равняться с огромными парусниками! Попутный ветер гнал суда вперед. Монтесума веселился. Такая скорость и невиданная легкость движения вызывала у него искренний восторг. Возбужденная свита ликовала. Плавание стало для императора настоящим праздником.