Контракт миллиардера. Наследник

Глава 1. Разговор

Кресло в кабинете гинеколога всегда стоит так, чтобы женщина смотрела в потолок.

Я думаю об этом каждый раз. Кто проектировал этот угол. Понимал ли он, что делает. Или просто решал задачу по биомеханике, и всё. Потолок в кабинете Софии Ивановны был белый, с маленькой желтоватой трещиной в углу. Я знала эту трещину уже три года. За это время она не изменилась ни на миллиметр.

Я пришла на плановый осмотр. Так я себе говорила.

Запись была на одиннадцать, я пришла в десять сорок пять. Посидела в коридоре, посмотрела в телефон, не увидела там ничего полезного. Мама написала в восемь утра: «Позвони, когда сможешь». Я ещё не позвонила.

В кабинет меня позвали вовремя.

София Ивановна Радина была из тех врачей, которых боятся за компетентность. Не за грубость, не за холодность — просто она знала слишком много. Это ощущалось физически, когда она смотрела на тебя поверх очков и молчала секунду дольше, чем нужно.

Она молчала сейчас.

Я уже лежала на кресле, потолок был знакомым. Трещина на месте. Всё нормально.

«Одевайтесь,» — сказала она наконец. Голос обычный.

Я оделась. Пересела на стул напротив стола. Между нами стоял монитор — старый, с толстым корпусом. На мониторе желтела наклейка с котёнком. Тоже знакомая деталь.

«Лина,» — сказала она. Сложила руки на столе. — «Есть разговор.»

Пульс был сто два. Я не считала — просто знала. В реанимации вырабатывается такое: тело само докладывает.

Не «есть новости». Не «посмотрите на результаты». Разговор.

Разница есть. В этой разнице всё.

Я подумала о маме. О том, что она написала в восемь утра. О том, что я ещё не позвонила.

«Слушаю,» — сказала я.

* * *

Она говорила минут двадцать. Я слушала, и где-то на пятой минуте перестала понимать слова — только следила за её руками. Она не жестикулировала. Просто иногда двигала пальцы, будто проверяла, на месте ли они.

Долг. Мамина клиника. Семьсот тысяч уже просроченных платежей и ещё столько же до конца года. Я всё это знала. Я жила с этим девять месяцев, каждое утро открывала таблицу в телефоне и закрывала, потому что смотреть на неё было как смотреть на что-то живое, которому ты не можешь помочь.

А потом она сказала: «К вам есть предложение.»

И всё сдвинулось.

Артём Воронцов. Она произнесла имя так, как произносят диагноз — тихо и без интонации, давая пациентке время переварить. Я слышала это имя. В нашем городе его слышали все, кто хоть раз читал деловую прессу. Строительство, активы. Я не интересовалась.

«Он ищет женщину,» — сказала она. — «Для контракта. На один год.»

Я смотрела на котёнка на мониторе.

«Брак,» — уточнила она. — «Официальный. С одним условием.»

Пауза.

«Ребёнок.»

Тишина в кабинете была очень конкретной. Снаружи что-то гудело — лифт или трубы. Трещина в потолке никуда не делась. Котёнок на мониторе улыбался.

Я спросила: «Почему я?»

София Ивановна посмотрела на меня поверх очков. Именно так: секунду дольше, чем нужно.

«Потому что вы подходите,» — сказала она.

Это был ответ, который не был ответом.

Я это понимала. Но я также понимала про семьсот тысяч. Про маму, которая не знает, что происходит с её клиникой. Про то, что позвонить ей сегодня я не смогу, потому что не знаю, что говорить.

* * *

На улице шёл мелкий дождь. Я постояла у входа в клинику, смотрела на мокрый асфальт.

В кармане завибрировал телефон. Мама.

Я сбросила. Потом посмотрела на экран и почувствовала что-то похожее на стыд, только приглушённое. Привычное уже.

Я врач. Мне двадцать восемь лет. Я работаю в частной репродуктивной клинике на полставки. Мама думает, что у меня всё хорошо. Я звоню ей раз в неделю и говорю бодрым голосом.

Семьсот тысяч долга появились не сразу. Они появлялись медленно — как та трещина в потолке, которая не меняется ни на миллиметр, но однажды ты понимаешь, что она всегда была больше, чем казалась.

Я достала телефон. Открыла таблицу.

Закрыла.

Посмотрела на дождь.

Сумма, которую назвала София Ивановна, закрывала всё.

С остатком.

* * *

Я вернулась домой в три. Скинула куртку на стул, не повесила. Включила чайник, выключила — вода ещё тёплая с утра. Посидела на кухне, смотрела в окно.

За окном был двор. Детская площадка, старые качели, скамейка с отломанной спинкой. В углу двора стояла чёрная машина. Она стояла там вчера. И позавчера, кажется, тоже.

Номер был другой.

Не другой. Перебитый.

В девять вечера позвонил незнакомый номер. Голос был мужской. Ровный. Не тёплый, но и не холодный — просто очень точный, как будто каждое слово стоит на своём месте.

«Лина Сергеевна. Завтра в десять. Адрес придёт сообщением. Если передумали — не отвечайте.»

Гудки.

Я не успела ничего сказать. Меня, кажется, и не спрашивали.

Встала. Прошла к окну. Двор был пустой, дождь кончился.

Чёрная машина всё ещё стояла.

* * *

В два часа ночи я набрала маме. Не позвонила — именно набрала и стёрла, три раза.

На четвёртый раз написала сообщение: «Мам, всё хорошо. Расскажу скоро.»

Она ответила в секунду: сердечко.

Мама никогда не задаёт лишних вопросов. Это её способ любить. Или её способ не знать. Я до сих пор не решила, как это называется.

Я легла. Смотрела в потолок своей квартиры. Тут тоже была трещина — другая, короткая, у люстры. Мне она всегда казалась случайной.

Теперь почему-то нет.

В три я наконец заснула.

Утром в телефоне было сообщение с адресом.

* * *

Здание было в центре. Не вычурное — просто старый особняк, отреставрированный с таким тщанием, что непонятно, был ли он когда-то старым. Охрана на входе. Женщина за стойкой, которая смотрела на меня так, будто уже знала, зачем я пришла.