Контракт на душу

Глава 5

Третий год стал годом новой, причудливой нормальности. Мир «Бесконечного горизонта» и виллы «Орлиный утёс» привык обходиться без Константина Орлова-прежнего. Привык к тому, что его голосом, волей и мозгом стала Анна.

На работе её авторитет был непререкаем. Когда она входила в переговорную или появлялась в холле отеля с планшетом в руках, сотрудники выпрямлялись, стараясь попасть в поле её внимания. Она говорила тихо, но её слова не обсуждали — исполняли. Она научилась той самой холодной, безэмоциональной эффективности, которую когда-то видела в Константине на пике его сил. Только её эффективность была другой — не от напора, а от глубочайшего знания каждого винтика системы и отчаяния, что, если она остановится, всё развалится. К ней прислушивались не потому, что она была «заместителем хозяина», а потому, что она была компетентнее всех. Она видела цифры, чувствовала рынок, предугадывала проблемы. Её уважали. И немного побаивались.

Дома, на вилле, ей наконец удалось найти ту самую, идеальную няню. Марию Ивановну. Женщину пятидесяти пяти лет, с добрыми, умными глазами и руками, которые умели и пирог испечь, и построить крепость из подушек, и вытереть слёзы, не вызывая жалости. Она была не служащей, а именно бабушкой — той, которой у Леры и Юры, к несчастью, не было. Родители и Константина, и Кати уже ушли из жизни, оставив детей одних в своём горе. Мария Ивановна заполнила эту пустоту тихими песнями, старыми сказками и непоколебимым спокойствием. Дети, теперь уже четырёхлетние, к ней потянулись. И Анна, впервые за долгое время, смогла выдохнуть, зная, что они в надёжных, любящих руках, даже когда её нет.

Как-то раз, застав её за составлением квартального отчёта в его же кабинете, Константин, бледный и невыспавшийся, произнёс, глядя в стену:

— Подними себе зарплату. В три раза. Ты давно работаешь за троих.

Он сказал это без эмоций, как констатацию факта. Не благодарность, а просто оценка её рыночной стоимости. Зарплата и вправду стала «неприличной». Деньги, которые она теперь получала, были суммой, о которой она в Сочи не могла и мечтать. И Анна, всегда практичная, начала их вкладывать. Не в наряды или развлечения — у неё не было на это ни времени, ни желания. Она вложила их в мечту. В мини-гостиницу. Она отправляла деньги родителям, а они строили и развивали бизнес.

Теперь её вечера, после того как дети засыпали, а Константин закрывался у себя, были заняты видео-звонками с отцом. Она изучала их отчёты, давала советы по маркетингу, по оптимизации затрат, по созданию того самого «ощущения», о котором говорил Константин. Она помогала сделать сайт, настроить систему бронирования. Её родители, видя её уверенность и знание, слушались. Маленький семейный бизнес начал приносить прибыль, впервые за много лет. Это была её отдушина. Её маленький, личный островок будущего, который она строила втайне ото всех. Параллельно с тем, что держала на плаву огромный, чужой корабль.

А Константин… Константин провёл этот год как тень себя прежнего. Он не был агрессивен, не был плаксив. Он был пуст. Он выходил из своей комнаты, чтобы поесть, иногда — чтобы мельком увидеть детей перед сном. Он мог целый день сидеть на террасе, глядя на море, не двигаясь. Его энергия, его амбиции, его жажда жизни — всё это, казалось, умерло вместе с Катей. Деньги, которые раньше были инструментом и мерой успеха, потеряли всякий смысл. «Зачем? — будто спрашивал его каждый взгляд. — Если они не могут купить жизнь, они ничего не стоят».

Всё изменилось в день первой годовщины смерти.

Он провёл его один, с бутылкой коньяка в запертом кабинете. Анна, уложив детей, слышала приглушённые звуки — не плач, а что-то похожее на глухой, животный стон, который вырывался наружу сквозь зубы. Она не лезла. Наутро она нашла его там же, спящим на диване, в одежде, с опустевшей бутылкой на полу.

И тут в ней, годами копившееся напряжение, усталость, страх за него и за детей, прорвалось наружу. Она не кричала. Её голос был низким, хриплым от бессонницы и ярости.

— Довольно! — сказала она, заслонив собой свет из окна. Он прикрыл глаза, отворачиваясь. — Слышите меня, Константин? Довольно! Год! Целый год вы хороните себя заживо! А они там растут! Лера вчера спросила у Марии Ивановны, папа когда-нибудь перестанет болеть? Они не понимают вашего горя! Они понимают, что отца у них НЕТ! Няня не заменит отца. Я — не заменю! Вы нужны им живым, а не этим… призраком, который изредка появляется в коридоре! Вы думаете, Катерина хотела бы этого? Чтобы вы сломались, а дети выросли сиротами при живом отце?

Он поднял на неё глаза. Впервые за долгое время в них, сквозь похмельную муть, мелькнуло не пустое отчаяние, а искра — стыда? Гнева? Осознания?

— Не смей… — сипло начал он.

— Смею! — парировала она, не отступая. — Потому что меня некому остановить! Я одна тут за всех! И я устала! Очнитесь! Хоть ради них!

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Сердце колотилось как бешеное. Она боялась, что перегнула, что он её сейчас уволит, вышвырнет из их жизни. Но часть её надеялась, что хоть что-то пробьёт эту броню.

И — пробило.

Не сразу. Не в тот же день. Но через неделю она заметила перемены. Он стал выходить к завтраку. Сначала молча, потом — начал задавать детям вопросы: «Что сегодня делали?». Он стал проводить с ними вечера, читать им те самые сказки, которые раньше читала она. Сначала по пятнадцать минут, потом — по часу. Он стал смеяться. Редко, несмело, но смеяться в ответ на их дурачества.

Стал иногда появляться в офисе. Приходил, садился в свой кабинет, просматривал отчёты, которые Анна готовила для него больше для формальности. Он видел, как всё отлажено, как работает без его участия. И на его лице читалось не облегчение, а странная потерянность. Его амбиции по захвату всего черноморского побережья умерли. Зачем строить империю, если некому её посвятить? Если она не защищает от самого страшного?

Он стал другим. Не прежним стремительным орлом, а скорее… крупной, спокойной птицей, которая облетает свои владения, но не стремится завоевывать новые. Он доверял Анне. Полностью. И это доверие было и наградой, и новой цепью.