Контракт на душу

Глава 9

Щелчок двери отозвался в тишине, как холостой выстрел. Константин стоял посреди кабинета, и в голове ещё звучали последние мысли: «…самое что ни на есть настоящее».

Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя это неприятное, колючее ощущение. Глупость. Истерика. У неё, наверное, кризис какого-то возраста. Надо будет дать ей премию, большую… Нет, она уже отказалась от денег. Мысль была непривычной и оттого раздражающей.

Он потянул носом воздух, чтобы перебить запах собственного беспокойства. И поймал его. Тонкий, бархатный, цветочный шлейф. Её духи. Она никогда не пользовалась густыми, сладкими ароматами, как Катя. У Кати пахло солнцем, ванилью, дорогим мылом. Этот запах был другим — лесным ручьём, полынью, мокрым камнем после дождя. Он называл её «лесным эльфом» не только из-за глаз.

Запах висел в воздухе, цепкий и неумолимый. И вдруг... в памяти, как вспышка болезненного света, мелькнуло ощущение: этот же запах, смешанный с потом, на его коже. Горячее тело под его ладонями. Шёпот, прерывистый, влажный — её, прямо у его губ.

Константин замер. Сердце глухо ударило в грудную клетку.

«Странный сон», — сказал он себе тем утром. Сон, где была она.

Но во сне не бывает запахов. Во сне не бывает такой физической, мышечной памяти — как сводит плечо, когда ты держишь чьё-то хрупкое тело. Как болят колени от неудобного дивана.

Он медленно, как лунатик, развернулся и посмотрел на новый диван, заказанный ею. Но перед глазами стояла другая картинка. Хруст. Не от его веса. От их. Их ярость. Их отчаянная страсть. Их падение.

«Я влюбилась в тебя в первый же день!»

Слова прозвучали у него в голове не её сегодняшним, твёрдым голосом, а срывающимся на крик, полным слёз и пятилетней боли. Он услышал их. И вместе со словами пришло изображение: её лицо в полумраке кабинета, искажённое не удовольствием, а страданием. Любовью. К нему.

Это был не сон.

Лёд тронулся где-то глубоко внутри, и в образовавшуюся трещину хлынула ледяная, паническая волна. Он прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног по-настоящему.

Боже. Что он сделал?

Он не просто напился. Он… воспользовался. Нет, хуже. Он осквернил. Осквернил память о Кате, осквернил доверие Ани, которая… которая, оказывается… Боже правый.

Стыд накрыл его с головой, жгучий и удушливый, как ядовитый газ. Он видел себя со стороны: пьяное, жалкое животное, которое в своём горе нашло утешение в теле той, которая всегда была рядом. Которая его вытащила. Которая спасла его детей. Которая любила его. Тихо, молча, пять долгих лет.

И что он сделал после той ночи? Спросил, не пора ли ему худеть. Пошутил про эльфа.

Вспомнил её зелёные глаза сегодня утром, когда она сказала «ухожу». В них не было любви. В них была отчаянная решимость. Как у солдата, который слишком долго держал безнадёжный плацдарм.

Она ушла. Не к конкурентам. Она ушла от него. Навсегда.

Паника, острая и дикая, сменила стыд. Нет. Так нельзя. Он должен… он обязан… Объяснить. Извиниться. Что-то сделать! Он не может позволить ей уйти с таким… с таким концом между ними. Он должен что-то исправить. Хотя бы попытаться.

Он вскочил, на ходу пытаясь придумать слова. «Аня, прости, я был скотиной, я ничего не помнил…» Нет. «Аня, я ценю всё, что ты сделала, давай поговорим…» Он схватил телефон. Её номер был первым на быстром наборе. Автоответчик. Голос был деловым, безупречно-вежливым, записанным год назад. «Абонент временно недоступен».

Он бросил трубку, схватил ключи от машины и выбежал из кабинета, на ходу натягивая пиджак. Он мчался по серпантину к Геленджику, нарушая все правила, и в голове стучал одни и те же мысли: «Успеть. Надо успеть. Объяснить. Попросить прощения».

Её квартира была в тихой старой части города. Он звонил, бил в дверь кулаком, потом опять звонил, снова и снова. Из соседней двери выглянула пожилая женщина.

— Константин Игоревич?

— Да! Вы не видели Анну Михайловну?

— Она уехала с утра. На машине, с чемоданом. — Женщина посмотрела на него с немым укором, будто знала всё. — Сказала, что не вернётся.

Он отступил от двери, будто от раскалённой плиты. Все слова, все напрасные извинения застряли у него в горле комом.

Он стоял на тёмной лестнице, и до него наконец дошла простая истина.

Он опоздал.

Она не ждала его прозрения. Она прожила с ним пять лет и вынесла приговор. Сегодня утром был последний акт — приведение его в исполнение. А его жалкие потуги что-то «исправить» были лишь запоздалой ремаркой на полях уже закрытого дела.

Он дал себе слово больше никогда не пить. Это было смешно. Это было самое ничтожное и простое из всех возможных решений. Не пить. А как быть с тем, что он сломал живого человека? Как быть с тем, что двое его детей будут засыпать сегодня, возможно, в слезах, потому что их Аня, их единственная константа за пять лет, исчезла? Как быть с дырой, которая зияла теперь не только из-за Кати, но и из-за неё?

Он завёл мотор и медленно поехал обратно на виллу. К своему мавзолею. Который теперь казался ему ещё больше, ещё пустыннее. Потому что из него ушла не тень. Из него ушла решительная, упрямая, любящая жизнь. И он, даже не понял этого, пока не захлопнулась за ней дверь.

Он ехал и знал, что его решение «не пить» ничего не изменит. Но это было единственное, что он мог сделать в эту минуту. Первый шаг к переменам. Остальные были ещё слишком страшны, чтобы даже думать о них.