Контракт на душу

Глава 18

Когда Анна сбросила шорты и футболку, у Константина не просто перехватило дыхание. Воздух вырвался из лёгких единым коротким спазмом, и в груди образовалась вакуумная пустота, которую мгновенно заполнило что-то горячее и тяжёлое.

Он помнил. Помнил ту ночь, шёлк её кожи под своими ладонями в темноте, пьянящую податливость тела, её отчаянный отклик на его ярость. Но это были воспоминания тактильные, смутные, лишённые зрения. Теперь же, при ярком дневном свете, его ударило, как обухом.

Она была… совершенной. Не в гламурном, кукольном смысле. Её красота была другой — дикой, стремительной, горной. Длинные, сильные ноги, тонкая, но не хрупкая талия, изгибы, скрытые простым чёрным купальником, который внезапно показался ему самым откровенным нарядом в мире. Мокрая от брызг кожа поблёскивала на солнце, и он невольно представил, как она будет сиять, полностью мокрая…

И тут его мысль, а вместе с ней и взгляд, рванул в сторону. Николай. Тот уже скинул футболку и смотрел на Анну не скрывая восхищения. Рядом ещё двое мужчин из группы замерли, не донеся бутерброды ко рту. Ещё кто-то прищурился, оценивающе. Минимум пять пар мужских глаз были прикованы к ней с неприкрытым, плотским интересом.

Жар в груди Константина мгновенно сменился леденящим ожогом ревности. Его. Она была его. Эти воспоминания о той ночи, это тело, которое отзывалось на его прикосновения — всё это принадлежало ему. А они… они смотрели на неё, как на трофей. Его кровь загудела в висках.

И когда она, игнорируя всех, направилась к скале, его мозг сначала не сообразил. Потом, увидев ступени, ведущие наверх, к грохочущему обрыву, сердце рухнуло в пропасть ещё до того, как она сделала первый шаг.

— Анна! — его голос вырвался хриплым, чужим рыком. — Что ты делаешь? Сойди немедленно!

Она обернулась. Высоко. Так высоко. Ветер играл прядями её волос, а солнце освещало спокойное, отстранённое лицо. Она что-то сказала про безопасность, но слова не долетели, утонув в рёве воды. Он видел только её губы. И её спину, когда она развернулась и приготовилась к прыжку.

Вторая вечность в его жизни. Первая была, когда он ждал вердикта врачей по Кате. Эта — теперь. Он видел, как она оттолкнулась, как её тело на миг повисло в воздухе — изящное, беззащитное, летящее в каменную чашу. Весь мир сжался в точку где-то у него в горле. Он не дышал. Не моргал. Просто ждал удара, который разобьёт на куски не только её, но и его.

Всплеск. Беззвучный крик в его голове. Пауза. И — её лицо, появляющееся из пены, живое, отряхивающее воду. Воздух хлынул в его лёгкие с таким сильным свистом, что он пошатнулся. Аплодисменты, смех, восхищённые крики — всё это было фоновым шумом, белым шумом, в котором выжил только один-единственный звук: стук его собственного сердца, выбивающего яростный ритм: жива-моя-жива-моя.

Он не помнил, как двинулся с места. Он шёл по мелководью, не обращая внимания на воду, заливающую его дорогие кроссовки. Его взгляд был пригвождён к ней. Она вышла из лагуны, отжимая волосы, кожа покрылась мурашками от прохлады, и каждая капля, скатывающаяся по телу, была для него пыткой и напоминанием.

Он подошёл так близко, что почувствовал холодное излучение от её кожи. Схватил её за предплечье — не больно, но с такой железной хваткой, что она не могла бы вырваться, даже если бы попыталась. Наклонился, и его губы почти коснулись её уха, чтобы слова утонули в общем гуле.

— Когда мы вернёмся домой, — прошипел он, и каждый слог был выточен из льда и стали, — в «Орлиный утёс», я запру тебя в комнате. На год. Чтобы ты поняла, что я чуть не умер за эти секунды, длящиеся бесконечно долго.

Её тело под его пальцами оставалось напряжённым, но спокойным. Она медленно повернула голову, и её зелёные глаза, как вода лагуны, встретились с его пылающими.

— Я уже дома, — сказала она тихо. — И прыгать буду с тех скал, с каких захочу.

Её спокойствие взорвало его изнутри. Он впился пальцами ей в руку сильнее.

— Нет. Твой дом — со мной. С нашими детьми. И мы вернёмся туда. Вместе. Я не спрашиваю. Я информирую тебя.

Она посмотрела на его руку, сжимающую её, потом снова подняла глаза на него. В её взгляде было что-то новое — не боль, не усталость, а что-то вроде научного интереса к опасному, дикому зверю.

— Вы ничего не поняли, — просто сказала она. И затем, не повышая голоса, но с такой силой, что он инстинктивно ослабил хватку, добавила: — Отпустите меня. Сейчас. Или я позову на помощь, и вам будет очень неловко объяснять всем, кто вы мне такой и что вы делаете.

Он замер. Его взгляд метнулся к группе, к смеющемуся Николаю, к водителю. Здесь он был чужаком. Здесь её слово значило больше.

Медленно, судорожно, он разжал пальцы. Она тут же отступила на шаг, потирая предплечье, на котором уже проступили красные отметины.

— Мы ещё не закончили, — сказал он, но в его голосе уже не было прежней непререкаемой уверенности. Было лишь раненое упорство.

— С вашей точки зрения — возможно, — ответила она, поворачиваясь к нему спиной. — С моей — всё кончено пять дней назад. Наслаждайтесь видом, Константин Игоревич. Осталось недолго.

И она пошла прочь — к своей группе, к своему дню, к своей свободе, оставив его стоять в прозрачной воде с пустотой внутри и с безумным планом, который только что разбился о скалу. План о возвращении, о браке, о заточении — всё это рассыпалось, столкнувшись с простым фактом: она, скорее всего, больше его не любила. И это было страшнее любой высоты.