Контракт на любовь

Владимир Маяковский. Люблю.

Повод на этот раз нашими отважными бойцами старой гвардии был выбран необычный — день рождения Владимира Маяковского. Я даже слов не нашла, чтобы как-то адекватно выразить свое отношение к такому символизму. Если бы я не знала чувство юмора этих веселых дам, я бы заподозрила их в каком-то сектантстве.

Планировался литературный вечер. Переговорами занималась Ленка, поэтому я только молча соглашалась. И каково же было мое удивление, когда выйдя из такси, я обнаружила себя перед входом в то самое здание, в котором играла роль невесты Марка.

— Да?! Не может быть! Ничего себе! — бурно отреагировала Ленка на эту новость.

Ага, не может быть. Только ностальгии мне не хватало. Опять это ядовитое пространство.

На входе стояла та же самая девушка. В этот раз при виде меня она улыбнулась гораздо искреннее, и даже как будто по-доброму. Чудеса. Я даже на автомате оглянулась, не притаился ли за моей спиной Марк.

Но на этом сюрпризы не закончились. Как только мы вошли в зал, я остановилась как вкопанная. От былого тошнотворного артхауса не осталось и следа. Как будто здесь поработала рука волшебника или толпа дизайнеров. Такого футуризма я не видела никогда и вряд ли увижу когда-нибудь еще. Стены были выкрашены в холодно-серый оттенок, который местами переходил в белый. На них висели этюды к стихам моего однофамильца. Очень талантливые этюды. Вся минималистичная мебель была выполнена в обтекаемой форме. Окружающее пространство казалось бесконечным и невесомым как Вселенная. А в центре зала вместо ужасной ванной была установлен арт-объект гигантской флейты из самых настоящих водосточных труб.

Играла при этом всем великолепии тихая музыка Прокофьева и Шостаковича. Прямо рай Маяковского.

Мы с Ленкой почувствовали себя Алисой. Только не в стране чудес, а на третьей планете Медузы.

— Наши партизаны вышли из леса! — раздался дружный голос организаторов этого творческого восторга.

Мы с Волковой рассыпались в горячих приветствиях и щедрых комплиментах, затем отправились исследовать этюды. Гости были в основном уже нам знакомые со дня рождения Катрин Арнольдовны. Они вежливо и даже почтительно здоровались с «молодым поколением, разбирающимся в поэзии».

Повсюду снова официанты в знаменитых желтых кофтах в полосочку Владимира Владимировича.

Я с опаской пригубила напиток из бокала, помня свои прошлые вкусовые ощущения. Но нынешний «Абрау-Дюрсо» был гораздо приятнее того горького шампанского. Даже здесь была отдана дань памяти почившему давно имениннику.

Спустя где-то час началась программа чтения стихов писателя. Я к своему стыду все это время ждала особенного гостя, но он так и не явился. Наверное, это хорошо.

Вечер был просто отменный. Очень лиричный. От этого на сердце становилось еще неспокойней. Словно бушующая мятежная энергия поэта передалась и мне. Мне хотелось грома, раскатов, взлетов и чего-то еще. Только сейчас я поняла, что все это время не разрешала себе страдать и сильно копаться в своих чувствах. Только атмосфера этого вечера погрузила меня в собственные ощущения и заставила ощутить какую-то пустоту внутри, которую хотелось прямо сейчас чем-то закрыть.

Тем временем ведущий на импровизированной сцене объявлял очередного чтеца.

— Следующий наш гость просил никак себя не представлять, но боюсь его инкогнито продержится недолго.

Я с интересом повернулась в сторону сцены и застыла то ли от радости, то ли...

Перед зрителями стоял Марк. Спустя пару мгновений наши взгляды встретились.

— Любовь любому рожденному дадена, —
но между служб,
доходов
и прочего
со дня на день
очерствевает сердечная почва.

Он читал громко и на весь зал, но смотрел на меня. Даже под дулом пистолета я бы не смогла отвести глаз. Где-то совсем рядом, но как будто из другой Вселенной я слышала слабый возмущающийся голос Волковой. Окружающий мир приобрел размытые черты и слился воедино. Я видела и слышала только Марка.

Флоты — и то стекаются в гавани.
Поезд — и то к вокзалу гонит.
Ну, а меня к тебе и подавней —
я же люблю! —
тянет и клонит.
Скупой спускается пушкинский рыцарь
подвалом своим любоваться и рыться.
Так я
к тебе возвращаюсь, любимая.
Мое это сердце,
любуюсь моим я.
Домой возвращаетесь радостно.
Грязь вы
с себя соскребаете, бреясь и моясь.
Так я
к тебе возвращаюсь, —
разве,
к тебе идя,
не иду домой я?!
Земных принимает земное лоно.
К конечной мы возвращаемся цели.
Так я
к тебе
тянусь неуклонно,
еле расстались,
развиделись еле.

Я чувствовала себя мазохистом, которому больно и хорошо одновременно. Марк уже спустился со сцены, а я продолжала стоять как истукан. Только спустя минуту Волковой удалось меня растрясти.

— И что это было? — спросила я непонятно кого.

— Во дает! — почти восхищенно произнесла Ленка. — Это он тебе или так просто?

— Какая разница! — начала я приходить в себя, сбрасывая наваждение под именем «Марк».

Как ни странно, но он исчез. Внезапно появился и внезапно исчез. Даже не подошел, даже ничего не сделал. Хотя как не сделал. Достал мое сердце из груди, порезал на кусочки и смылся. Я начала злиться. Ненавижу его.

— Каков Марк Александрович! Только вчера отца в полицию сдал, а сегодня уже стихи читает. Даже не знаю, кто из них жестче, — посетовала пожилая женщина рядом с нами своей собеседнице.

— Простите, что он сделал? — не сдержалась я, повернувшись к ней.

— А ты разве не знаешь? Вчера Грозного-старшего задержали. Говорят, что это Марк постарался.