Контракт на любовь

Глава 1. Когда долг звонит в дверь

У долга есть звук. Не монетный звон и не хруст купюр — глухой, уверенный стук, от которого холодеют ладони.
Сегодня этот звук раздаётся в нашу дверь в десять вечера.

— Папа, не открывай, — шепчу я, потому что угадываю: это не соседи и не почтальон.

Отец замирает посреди кухни, сжимая стакан с водой. У него дрожат пальцы, и я впервые замечаю, что ногти обгрызены до крови. На плите кипит дешевая лапша, освещение жёлтое, усталое. Нашу «двушку» на пятом этаже можно узнать по потрескавшемуся линолеуму и стенам, которые я покрасила сама, когда в прошлом июне мечтала о новой жизни: поступить на стажировку в рекламное агентство, доучиться, накопить на переезд. Тогда мне казалось, что краска — это начало.

Стук повторяется, спокойный, как метроном.

— Сань… — Отец трёт переносицу. — Откроем. Не хуже, если спрячемся.

Саша — это я. Александра. Двадцать один, студентка экономфака, подрабатываю в книжном и иногда в кофейне, когда вызывают подменить смену. У меня есть блокнот с планами и прямой позвоночник: мне трудно просить и ещё труднее — соглашаться. Всё, что я умею, — упираться и считать.

Я киваю и берусь за цепочку. Сердце бьётся в горле.

За дверью стоят двое. Вежливо одетые, с пустыми взглядами. Не «быки», нет — такого рода люди приезжают спокойно, без крика. Их костюмы темнеют, как тени на снегу. На лацкане одного — значок, на запястье другого — дорогие часы. Их не отличишь от менеджеров из бизнес-центра, пока они не смотрят тебе прямо в душу.

— Андрей Георгиевич? — спрашивает тот, что повыше, но глаза удерживает на мне. — Добрый вечер. Мы из «КредитСектора».

Отец отходит вглубь коридора и кашляет.

— Я же говорил… — бормочет он, и меня обдаёт злостью: говорил — кому? Мне он не говорил ничего.

Я встаю между мужчинами и кухней.

— У нас вечер. Вы могли бы прийти утром, — стараюсь не дрожать голосом.

— Мы пытались, — мягко отвечает второй. — Но завтра у вас уже не будет этого разговора. У вас будет другой.

Они проходят в прихожую, как будто это их квартира, я инстинктивно сжимаю зубы. По правилам вежливости снимают обувь — этот жест кажется почти издевательским.

На столе в кухне лежит папина папка с бумагами. Он садится, опирается локтями о стол, и мне вдруг бросается в глаза его седина. В сорок девять он выглядит старше.

— Я всё отдам, — начинает он. — Завтра… нет, к концу недели. Нам должны перевести… Я договорюсь…

— Мы бы с радостью подождали, — улыбается высокий, улыбкой, которая ничего не обещает, — но ваш договор предусматривает другое. Просрочка тринадцать дней. Плюс неустойка, плюс проценты. Сумма выросла.

Он выкладывает на стол распечатку. Пальцы отца вздрагивают.

— Здесь ошибка, — выдавливаю я. — Он брал меньше. Гораздо меньше.

— Изначально — да, — кивает второй. — Но к вам приходили. Предупреждали. СМС, письма… Смотрите, — он переворачивает лист, показывает отметки, даты. Несколько знакомых цифр и моё имя в графе «контактное лицо» холодят кожу.

— Почему там я? — поднимаю голову.

— Вы вписаны как ближайшая родственница, у которой можно уточнять информацию, — спокойный тон убаюкивает, как шум шин по мостовой. — Это стандартная форма.

Отец жмурится, губы сжимаются.

— Саша, я… — Он не договаривает.

Я открываю кран и делаю вид, что занята кружкой. На деле считаю. Заработок за месяц в книжном, чаевые в кофейне, стипендия. Плюс экономия, плюс авито-заказы, где я делала макеты для чужих магазинов. Даже если сложить всё это и без еды, без метро, без света — цифры не сходятся. Не то чтобы они сходились вчера. Но сегодня они разваливаются в ноль.

— Что вы хотите? — спрашиваю.

— Мы не «хотим», — мягко улыбается высокий. — Мы уведомляем. Ваш долг выкуплен.

Тишина падает быстро, как ножницы на пол.

— Кем? — голос отца становится сиплым.

Мужчина произносит фамилию, и воздух режет холодом:

— Морозовым.

Я слышала это имя столько раз, что оно стало легендой. «Морозов» — фамилия, которой папа швырялся последние несколько лет, когда наступал на гордость. «Этот хищник скупил половину города», «Этот тип закрывает людям кислород», «Он развалил мой контракт, потому что я отказался подписывать его условия». Я не слушала. Моё дело — учёба и работа. Его дело — сказать правду, когда начинает тонуть.

— Морозов? — переспрашиваю. — Тот самый?

— Глеб Ильич, — уточняет посыльный. — Да. С сегодняшнего дня он — ваш кредитор. И у него своя политика.

— Какая политика? — Отец пытается усмехнуться, но выходит резкий вдох. Он знает. Я чувствую, как он знает.

— Он любит аккуратность, — отвечает высокий и пододвигает мне визитку. — Завтра в двенадцать — офис «Север Холдинг». Отдел корпоративных вопросов. Вас ждут обоих.

Я провожаю их до двери, держась на автомате. Они снова вежливо обуваются. Один кивает на лампочку в подъезде, мол, у вас тут темно — возьмите на заметку. Улыбка вежливая, взгляд пустой.

Дверь закрывается. Квартира становится слишком тесной.

— Сколько? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Саша…

— Сколько, папа? — Я заставляю себя повернуться.

Он опускает глаза. Названная сумма не укладывается в голове. Как будто кто-то назвал площадь океана в квадратных метрах.

— Я пытался… — Он прижимает ладонь к лбу. — У нас сорвался контракт с «Вектором», я думал… Я думал, выкарабкаемся. Всё посыпалось. Люди забрали инструменты, клиенты ушли. Я… я хотел продержаться до осени, у меня было на примете… — слова его цепляются друг за друга, скатываются.

— Ты заложил квартиру? — спрашиваю тихо.

— Нет, — слишком быстро отвечает. Пауза. — Точнее, не впрямую. Там… пункт о залоге будущих доходов. И… — он поднимает на меня глаза, как мальчишка — на учительницу. — И поручительство. Моё личное. И… твоё — косвенное. В случае… — он не договаривает.

Я сажусь. Стул скрипит.

В блокноте у меня есть список «бежать»: море, город, где меня никто не знает, угловая квартира со светом, ессентуки на кухне по утрам, работа, которая пахнет свежей типографской краской и кофе. Я выписывала его в моменты, когда казалось, что всё получится: сдам сессию, подниму ставки по дизайну, заберу предзаказы и наконец сниму студию. Свобода — это слово, от которого внутри теплеет. Сейчас от него пусто.