Контракт на любовь

Глава 4. Свадьба без счастья

У роскоши есть особенный холод — ровный, стерильный, как воздух в операционной. Он не щиплет кожу, он выключает запахи, звуки, эмоции. Сегодня этим холодом пахло всё: стекло, цветы, даже шампанское.

Официальная регистрация прошла утром — сухо, без свидетелей, в кабинете заведующей, где вместо торжественной речи прозвучали штампы и даты. Чернила на паспорте ещё не успели просохнуть, когда мне протянули тонкий бархатный футляр с обручальным кольцом «для прессы, но оденем вечером». Морозов кивнул, как кивают, забирая курьерскую накладную. Мы расписались — и разошлись по разным машинам. До вечера у нас были роли, которые надо доучить.

К вечеру город блестел после дождя, как вымытая витрина. Церемонию устроили в зале старинного особняка на набережной — реновация класса «слишком», когда историю натирают до зеркального блеска. Высокие окна, паркет, приглушённое золото лепнины, хрусталь, как лёд в бокалах. Цветы — белые пионы и орхидеи — смотрелись как ювелирные изделия; от них пахло не летом, а дорогой холодильной камерой.

Меня привезли раньше. Стилисты и визажист встретили с планшетами — на экране висел тайминг, как в прямом эфире: 17:40 — подготовка, 19:05 — фото на лестнице, 19:20 — прибытие жениха, 19:35 — выход к прессе, 20:00 — «церемония», 21:00 — тосты, 21:30 — танец, 22:00 — уход. В каждом слоте — стрелки, стрелочки, ремарки PR-менеджера: «улыбка мягкая», «контакт глазами 3–5 сек», «не разворачивать кольцо к камере раньше ведущего».

Платье оказалось не моим — в том смысле, что его выбирали не для меня. Оно сидело идеально, как дипломатия: белоснежный атлас, тонкая спинка на пуговицах-жемчужинах, мягкая линия плеч, длинный шлейф, который держали две девушки из агентства. «Сдержанная роскошь», — сказала стилист, поправляя тaliю. «Дорого и холодно», — подумала я. В зеркале на меня смотрела девушка, у которой украли пульс и подарили статус.

— Александра Андреевна, — заглянула PR-менеджер, безупречно собранная женщина с гладкими волосами и голосом, как морской песок. — Помним: на лестнице смотрим на него, в зал — на гостей, у прессы — в камеры. Слова — минимум. Улыбаемся глазами. Если что — я рядом.

Она прикрепила к внутреннему шву платья прозрачный микрофон — «на всякий случай» — и наклонилась ближе:

— Он будет чуть резче, чем обычно. Не принимайте на себя. Сегодня важна картинка.

Картинка. Слово прилипло к нёбу.

За пять минут до выхода ассистентка принесла футляр с кольцом. Платина блеснула, как лёд. На внутренней стороне — гравировка с датой и инициалами: Г.М. — А.А. Я провела пальцем, будто проверяя, не острые ли у инициалов края.

— Готова? — спросила стилист.

— А есть вариант «нет»? — вежливо улыбнулась я.

Они приняли улыбку как шутку, а я — как инструкцию: улыбайся — даже если горло режет.

Лестница оказалась бесконечной. Каждый пролёт подсвечен мягким светом, каждый шаг — отрепетирован с шлейфом. Внизу — блеск фужеров, приглушённый гул голосов, рассыпанная по залу публика: партнёры, их жёны, журналисты, два-три лица из светской хроники, которые «случайно» оказались рядом. На входе — пресс-волл с логотипами «Север Холдинга» и благотворительного фонда: под наш брак подложили социальную подушку — чтобы картинка грела. На деле грела только вспышка софтбоксов.

Морозов вошёл по-другому. Без лестницы — через боковые двери, как те, кто не ходит по коврам в лоб, потому что ковры сами подкатят. Тёмный костюм, белая рубашка, узкий чёрный галстук. В каждом шаге — выверенный темп. Когда он подошёл, воздух вокруг, кажется, стал ещё гуще.

— Ты вовремя, — констатировал он, как факт прибытия контейнера.

— У меня был тайминг, — ответила я.

Он кивнул — и лишь взглядом скользнул по моему платью. Не задержался, не отметил деталей, не сделал комплимента. Просто зафиксировал: товар доставлен исправный. На секунду мне захотелось провести пальцем по шву, испачкать белизну, сломать идеальность хотя бы пятном. Я выдохнула и отпустила глупость.

— Помни, — тихо бросил он, будто мы обсуждаем логистику, — правая сторона — моя. Улыбка — на гостей, не на меня. Кольцо — на лестнице. Потом — пресса. Не импровизируй.

— А если я забуду? — спросила, скорее чтобы услышать собственный голос.

— Ты не забудешь, — ответил он. — У тебя хорошая память на правила.

Мы остановились у верхней ступени. PR-менеджер показала пальцами «три — два — один», музыканты провели смычками, и зал развернулся к лестнице. Я положила руку на его локоть. Ткань пиджака оказалась жестче, чем я ожидала; под тканью — каменная тишина.

Спуск — микросекунды, в которых надо успеть всё: улыбнуться тёте-акционера, кивнуть партнёру из Сингапура, не наступить на шлейф, показать профиль под правильным углом, на последней ступени — задержаться на две секунды для фотографов. Мышцы работали сами, как будто надеть на меня чужую жизнь оказалось просто.

Ведущий произнёс написанное заранее: «Сегодня мы свидетели союза двух сильных людей…» — и стандартные слова утонули в бряцании бокалов. Где-то слева щёлкнул фокус — объектив ловил моё лицо крупным планом. Я улыбнулась и поймала в ответ улыбки — вежливые, оценочные. Кто-то шепнул кому-то на ухо, взгляд полоснул меня, как сканер: возраст, ткань платья, тренды, откуда, зачем, сколько продержится. Я вдруг очень ясно ощутила себя экспонатом: выставили, подсветили, подписали.

— Кольца, — подала сигнал ведущему PR-менеджер, и тот всё сделал как по ноту: бархатная подушечка, свет падает, камера пишет. Морозов взял мою руку и надел кольцо. Его пальцы были тёплыми, хватка — аккуратной. Ни грана нежности — правильное движение для кадра. Я повторила. Платина холоднула кожу — и стала тяжём на пальце.

— Поцелуй? — шепнул ведущий в паузе, предусмотренной сценарием.

— Нет, — спокойно произнёс Глеб, даже не посмотрев на него. — Мы современны.

В зале кто-то разочарованно хмыкнул. Кто-то с улыбкой закивал: «какая сдержанность, как стильно». Я только на секунду закрыла глаза, будто через эту секунду можно провалиться в тишину.