Контракт на любовь

Глава 8. Близость

Утро пахло свежей бумагой — в холле разложили папки с тезисами к форуму. На первой странице — аккуратный список моих «ролей»: лицевая поддержка, контакт глазами 3–5 секунд, короткая реплика о важности социальных инвестиций. То, что называется «говорить меньше, быть больше».

— Девять тридцать — репетиция на площадке, — напомнила Кира, появившись из воздуха с планшетом. — Десять ноль-пять — саундчек. Пожалуйста, без… — она поискала вежливое слово, — без красного.

— Я в графите, — показала ей платье. — Сегодня — дым.

— Дым нам не нужен, — не удержалась Кира.

«Посмотрим», — подумала я, не подозревая, насколько это окажется пророческим.

На завтрак мы с Глебом пришли одновременно. Он выглядел так, будто ночь — просто короткий интерфейс между двумя рабочими днями: тёмный костюм, галстук узлом ровно на дивизион ответственности, рукава безупречно сидят на запястьях. Я налила себе кофе, он — чёрный чай. Тишина — отточенная, как клинок.

— В тексте — три «смысла» и ни одного глагола, — сказал он, перелистнув мою папку. — Исправь. Люди верят не словам, а действиям.

— Действия сегодня — ваша часть, — ответила. — Моя — улыбаться и дышать.

— И не импровизировать, — напомнил он.

— Посмотрим, — повторила я вслух, не заметив.

Он поднял бровь. Лёгкий вопрос без слов. Я сделала глоток кофе и почувствовала, как сердце — не дрожит, а собирается в кулак. Иногда мне казалось, что вся наша коммуникация — перетягивание каната длиной в одну тонкую фразу.

Перед выездом саунд-инженер пришёл прикрепить мне петличку. Пальцы чужого человека тянулись к ключице, но вспотели от моей близости и чужой роли.

— Позволь, — сказал Глеб, и инженер отступил, благодарно кивая.

Он шагнул ближе — слишком близко для наших правил, достаточно близко, чтобы я почувствовала тёплый запах его кожи: не парфюм, а какое-то сухое, чистое тепло, очень личное. Взял тонкий провод, аккуратно провёл его по линии шеи — под волосами, к воротнику сзади. Его пальцы коснулись на секунду моей кожи — не дольше, чем живёт искра. Я не успела вдохнуть, как он уже закрепил клипсу, ровно, без рывка, так, чтобы ткань не заломилась.

— Так лучше, — сказал, не поднимая глаз.

— Я бы справилась, — ответила я. Голос вышел ниже.

— Ты умеешь многое, — произнёс он привычно сухо. — В том числе — раздражать.

— Это мой хард-скилл, — хмыкнула я.

Угол его рта дернулся — призрак улыбки, почти неуловимой. Искра рассыпалась в воздухе, как сахарная пыль, и исчезла — как будто ничего не было.

Конгресс-центр жил собственным ритмом: стекло и бетон, эскалаторы, по которым стекают люди в костюмах; стойки регистрации, где бумага шуршит, как дождь; сцена, настроенная по миллиметрам. На экране — логотип форума, под ним — лозунг, который можно было бы поставить в рамку и забыть. Ольга командовала взглядом, микрофонами и «пятиминутками» так, будто дирижировала бурей.

— Договоримся сразу, — сказала она мне у кулис. — Твой модуль — двадцать секунд. Три предложения. Не геройствуй.

— А если спросят? — уточнила.

— Улыбнись и скажи: «Об этом расскажет Глеб Ильич», — отрезала Ольга. — Он здесь — смысл.

Глеб разговаривал с оргкомитетом — сдвинутым к виску телефоном, коротко, чётко, как режет канат. Сергей Иванович (охрана) разложил людей как шахматы: на входе, у рамок, в зале, подиуме. Кира следила за «тёплыми» гостями — кого приветствовать, кому улыбаться. И только сцена стояла выключенной музыкой — это всегда самая тихая вещь перед бурей.

Саундчек прошёл гладко. Я сказала в микрофон «раз-два», и свой голос в колонках услышала чужим — как голос человека, который умеет быть в кадре. Глеб вышел после меня, сказал три фразы — и колонкам стало тесно. У него не было нужды повышать голос: он говорил так, что люди тянулись внутренним ухом. Я поймала себя на том, что слушаю не смысл, а ритм, и отвела взгляд — как будто это могло что-то исправить.

За минуту до выхода сценический свет щёлкнул в тестовом режиме — коротко, слепяще. Я зажмурилась и отступила на полшага вглубь кулис, к стойкам оборудования. В этот момент что-то тонко треснуло наверху — будто под потолком переломили леденец. Я подняла голову. Над сценой висели фермы — чёрные, тяжёлые, удерживающие софиты. Один из страховочных тросов болтался змеёй.

— Сергей, — коротко бросил Глеб куда-то в рацию, уже разворачиваясь на звук. — Правый верхний, трос.

— Принял, — отрезал металл в гарнитуре.

Секунда. Ещё. Люди в люльке наверху шевельнулись, инструменты сверкнули. И вдруг — хлопок, как выстрел. Одна из ламп на ферме мигнула, задымилось. Запахло горелой проводкой. Кто-то из техников крикнул. В кулисах резко стало много людей.

— Внимание — эвакуация по третьему коридору! — прокричал чей-то голос, и мы все одновременно стали деревьями — тянущимися в одну сторону.

— Александра, за мной, — сказал Глеб.

Я шагнула — и тут же услышала: тонкий голос, слишком знакомый, потому что так кричат дети. Слева от меня, в полумраке, возле колонны, где стояли кейсы с оборудованием, на полу сидела девочка — подросток лет четырнадцати, добровольная помощница с бейджем «волонтёр». Рядом — валялся упавший баннер; край алюминиевой рамы, должно быть, поехал и прижал её по касательной. Девочка пыталась освободить ногу — безуспешно.

— Помогите, — пискнула она, глотая дым.

Я замерла на полшага. «За мной», — повторил Глеб. — Он уже тянул меня — правильно, по маршруту, по безопасности. А я — сорвалась в сторону.

— Там ребёнок! — крикнула и рванула к колонне, ругая на бегу каблуки. Краем сознания услышала, как за спиной Глеб выдохнул то ли ругательство, то ли молитву. «Иногда это одно и то же», — мелькнуло глупо.

Дым сел на горло бумажной пылью. Я подхватила край баннера — он оказался тяжелее, чем выглядел, как чужая жизнь в красивой упаковке. Девочка захныкала — не от боли, от страха. Я упёрлась плечом, тайком молитвенно кивнула своим практикам в тренажёрке (которые я прогуливала), и попыталась сдвинуть алюминиевую раму.