Контракт на любовь

Глава 9. Линия огня

Утро началось с врача по лодыжке и молчаливого «я довезу» от Глеба.
Повязка — новая, рекомендации — старые: лёд, покой, без каблуков. Он выслушал врача как договор: коротко кивнул, задал два практичных вопроса, записал время контрольного приема. Я пыталась не смотреть, как легко он присваивает реальность, просто ставя на неё галочки.

В четырнадцать ноль-пять он написал Кире: «Подай машину к шестнадцати. В клинику — вместе». Не спросил, не предложил — объявил. Я отреагировала в своём стиле — дерзким «ок» в чат, а потом всё равно надела мягкие кеды и взяла плед — знала, что в холлах холодно.

Клиника встретила запахом антисептика и шуршанием халатов. Отец сидел в комнате для посещений — худой, в сером халате, с теми самыми глазами-синяками. Он вскинулся, когда увидел нас, так, будто в дверь вошли два разных мира: мой — с трещиной на кружке — и Глеба — из металла и стекла.

— Сашка, — улыбнулся он виновато. — Ты… спасибо, что пришла.

— Привет, — я накрыла его ладонь своей. Она была сухая и горячая. — Как ты?

— Лучше, — автоматически. Взгляд тут же метнулся к Глебу. — А вы… тоже пришли.

— Это экономит время, — ответил Глеб ровно. — Обсудим ваш план лечения и график платежей.

Отец слегка передёрнулся от слов «платежей», но кивнул. Мы поговорили о дозах, анализах, о том, что ему будет сложно, но возможно. Он слушал минуту. На второй в голос прокралась прежняя жалоба:

— Я бы быстрее восстановления пошёл, если бы… ну… если бы можно было домой. Здесь… решётки. Я же не опасный. Саша, скажи ему.

— Пап, — я удержала голос ровным, — тебе сюда — нужно. Ты сорвёшься дома.

— Да не сорвусь! — он вспыхнул беззубой гордостью. — Это всё… — взгляд снова на Глеба, — это всё из-за него, эта тюрьма. Ты думаешь, я не знаю? Он тебя… — он неприятно усмехнулся, — купил.

Воздух на секунду стал острее. Я почувствовала, как внутри растёт холод: не в адрес Глеба — в адрес этого «купил». Как будто он назвал по-своему мой выбор, и от этого выбор стал дешевле.

— Хватит, — сказала тихо. — Мы обсуждаем лечение.

— Конечно, лечение, — отец усмехнулся, глядя только на Глеба. — А ты радуешься, да? Думал, задавишь? Не выйдет. Я вернусь, и мы…

— Андрей Георгиевич, — Глеб не повысил голос ни на полтона. — Вы вернётесь, когда врач выпишет. И только если будете выполнять программу. Срыв — и вы живёте не с Александрой. Вы возвращаетесь сюда. Это условия, на которых я готов закрыть вопрос.

— На которых вы готовы… — отец передразнил. — Ты мне не командир.

— Я — ваш кредитор, — спокойно ответил Глеб. — И человек, который сейчас организует вам нормальное лечение, потому что Александра этого хочет. Будете срываться — я прекращу любое участие. И не потому, что злой. Потому что порядок.

Отец откинулся, фыркнул. Я сидела между двумя мужчинами, как между двумя режимами работы света: дневным и холодным. Один — мой отец — бросал слова, как спички. Второй — мужчина, за которого я вышла по контракту, — сидел каменно ровно. Меня это бесило и… успокаивало. В равной пропорции.

Мы ушли через сорок минут. У служебного входа нас уже караулили двое с камерами — стояли, как журавли, вытянув шеи объективов. Охрана клиники выставила перед ними локти, но одному удалось просунуть микрофон между плеч.

— Александра! Правда, что ваш брак — по договору? Сколько он продлится? — хохот рядом, — А вы уже спите вместе или это в приложении постскриптум?

Я дернулась — не из-за вопроса, а из-за тона. Троллинг, снятый на серийное производство. Серёжка-охранник тянул меня к машине, но ступенька у двери была влажной, кеды скользнули по камню — лодыжка, ещё не забывшая боль, предательски ушла в сторону. Я успела почувствовать, как мир падает — головой в угол металлического косяка.

Меня поймали за долю секунды до удара.
Сильная рука — сначала на талии, второй — под лопатками. Тело ударилось не о металл — о плечо. Плотное, тёплое. Лицо — слишком близко к лицу. Его рукав пах не древесным парфюмом, как в моих фантазиях, а просто чистым, тёплым телом, горьковатым от адреналина. Мы зависли, как подвешенные на невидимой нитке. Я слышала, как он дышит — медленно, ровно, будто специально замедляет мне пульс.

— Осторожно, — прошептал у моего виска.

Слово простое. Но произнесено так, как будто мое «осторожно» — его личная задача.

— Сняли! — радостно выкрикнул один из «журавлей», щёлкнули вспышки. Сергей Иванович толкнул объективы обратно, зажав мне половину обзора. В этот момент Глеб развернул нас так, что я оказалась спиной к камерам — полностью скрытая его корпусом. Его ладонь легла на мою затылочную кость — удержать, прикрыть.

— В машину, — коротко бросил он охране. А мне — тише: — Дыши.

И мы пошли, как единый механизм: его шаг — мой полушаг. Его рука — моя ось.

Внутри, когда дверь закрылась, и двор отрезался чёрным стеклом, мы оба не сразу отпустили друг друга. Это не сразу растянулось на две удара сердца, на три. Он первым убрал руку. Я отстранилась — резким, как щелчок, движением, и тут же пожалела: воздух навернулся обратно, лишний, холодный.

— Они сняли, — произнесла я, даже не зная, что имею в виду — падение, его руки, моё лицо у его шеи.

— Пускай, — сказал он, глядя в окно. Голос стал жёстче. — Они сняли, что я делаю свою работу.

— Какую? — усмехнулась я, чтобы не сорваться на дрожь. — «Страховка активов»?

Он повернул голову. Его взгляд был опасно близок к мягкости — я её не признала бы, не знала б я его так мало.

— Безопасность, — произнёс он. — Твою.

От этих двух слогов в груди что-то перекинулось с искры на пламя. Глупо, неправильно — но я вцепилась пальцами в край сиденья, чтобы не податься к нему ближе, чтобы не спросить самое запретное: «А ещё мою?» Я молчала. Он тоже.

Вечером лодыжка зудела — признак того, что боль переходит на другой режим. С неба лил дождь, ровный, как белый шум, и я поймала себя на том, что слушаю его, чтобы не слушать себя. В девять — никто не звал на ужин. В девять тридцать — дом притих и ушёл погружённым светом, как океан перед ночной сменой. Я взяла ноутбук и пошла в библиотеку — там двери «без щелей». И, признаться, там пахло тишиной, которая делает людей честнее.