Контракт на любовь

Глава 10. Корень холода

Ночь после библиотеки была неровной, как кардиограмма перед грозой.
Я спала рывками, то проваливаясь в тишину, то всплывая на поверхность от одного и того же воспоминания: его ладонь на затылке — осторожно, как будто держит стеклянный шар; мои губы, нашедшие его — на две секунды; и фраза, которой он перекрыл кислород: «Не смей думать…». Слова выжгли за собой ровную линию, под которую невозможно подложить оправдания.

Утром под дверью лежала папка от Киры — «врач в 9:00, отец в 16:00, ужин с партнёрами в 19:30 (дом)». На папке — аккуратный стикер: «Пожалуйста, без импровизаций». Я хмыкнула. Лодыжка болела, но меньше. Голове больно было больше.

К десяти я сидела в библиотеке — не ради книг. Ради комьютера и поисковой строки, в которую я набрала то, что избегала с первого дня: «Андрей Георгиевич + тендер + Морозов». Интернет поднял вспенившееся дно: старые новости, сухие заметки, куски форумов десятилетней давности, обрывки отчётов. Названия всплывали вместе, как хлам после шторма: «Вектор», «портовая логистика», «отмена тендера», «расследование», «неустановленные обстоятельства». И фотография — зернистая, плохо освещённая: зал заседаний, длинный стол, мой отец в пиджаке с латками на локтях (он любил эти «умные» локти) и молодой мужчина на другом конце — без галстука, с коротко стрижеными волосами, глаза упрямые. Его легко узнать даже без костюма за сотни тысяч — тот же прищур, та же жёсткая линия рта. Глеб, только в другом времени — ещё не «Глеб Ильич», а, может быть, просто «Морозов». Заголовок, как обычный молоток: «Скандал на заседании тендерного комитета: молодого предпринимателя вывели охрана и…» — дальше платный доступ и серый прямоугольник.

Я откинулась. Сердце стучало чаще, чем требовал кофе. Звонок отвлёк — Кира: «Александра, шофёр через пять минут». Я захлопнула ноутбук. В голову въелась зернистая картинка: зал, мой отец, молодой он.

В клинике отец был «лучше». У него появился еле слышный стыд — он прятался в уголках глаз, вылезал паузами, когда надо было говорить «спасибо» и «я виноват». Он улыбнулся, попытался ухватить меня вины в ладони и спрятать под стол.

— Сашка, у меня теперь психолог. И это… группы. Я не знал, что так можно — просто говорить, — он смущённо усмехнулся. — Завтра — семейная сессия. Придёшь?

— Приду, — сказала. — Если ты перестанешь грызть свои ногти.

Он спрятал руки.

— И ещё, пап, — я старалась держать голос без заноз. — Скажи правду. О «Векторе». И о нём. — Я не сказала «о Морозове»; мы оба знали, «о ком».

Он дёрнулся, как от удара током, и тут же повис на спинке стула, демонстративно расслабившись.

— Ты сейчас о чём? — невинно спросил. — Это всё было давно. Тендеры — грязное дело. Там все друг другу… — он сделал неопределённый жест, — руки заламывают.

— Что ты сделал? — повторила. — Тогда.

Он вдохнул, выдохнул. Посмотрел на окно, где тянулся бледный зимний свет (в этом месте всегда казалась зима). Потом опять на меня.

— За что ты оправдываешься? — уточнила. — Мы ещё не начали.

— Ничего я не оправдываюсь, — он тут же оборонился. — Там был пацан. Гладкий. Пришёл без галстука, в дешёвых ботинках, с презентацией «мир спасём». И начал учить людей, которые двадцать лет возят железо, как им строить логистику. Я ему тогда и сказал: «Сначала ботинки нормальные купи, потом порты строй».

Слова вошли мне в кожу, как иголки. Дешёвые ботинки. Я увидела на миг Глеба — сегодняшнего, в костюме с идеальной посадкой, и мальчика с фотографии — в «не тех» ботинках. Это не было смертельно, но это было унизительно. От таких мелочей портится кровь.

— Он предлагал схему, — продолжил отец, оживляясь, как всегда, когда говорил о «своих правдах». — Ты понимаешь, Саша, эти стартаперы всегда что-то «оптимизируют». Он хотел переложить риски на нас, а сливки снять сам. Я попросил гарантий. Нормальных. Он ничего толком не принёс. Тогда я и сказал: «Господа, этот мальчик нам не подходит». Никто его не выводил — сам ушёл, хлопнул дверью. А потом обиженный побежал по прессе, что, мол, мы «старьё» и «коррумпированные». И понеслось. Всё.

Он откинулся, как после удачной реплики. Я увидела в этом жесте привычный отцовский рефлекс: пересказать мир так, чтобы экономия совести сошлась со сметой.

— И что с тендером? — спросила.

— Перенесли. Потом — отменили. Ничего страшного, — отмахнулся. — Такие вещи у нас ежедневно. Это бизнес.

— А «дешёвые ботинки», — произнесла я спокойно, — это тоже бизнес?

Он замялся. Виноватая улыбка скользнула по лицу и спряталась.

— Ну, вырвалось, — пробормотал, словно ребёнок, который разбил стакан. — Смешно же… — и добавил чуть тише: — Там ещё много такого было. Он сам нарывался. Глаза — как у бультерьера. Молодые любят хамить. Я — тоже не святой. Но я защищал нас. Ты пойми.

Нас. В этот момент я очень остро поняла, что именно он тогда защищал: не «нас с ним», а свою позицию за столом. Свою способность остаться там, где дают возможность говорить «да» и «нет». И если для этого надо было унизить — да хоть тысячу раз.

Прощаясь, он обнял меня неловко. Я позволила. Вышла в коридор, где приторный запах чистоты вызывал тошноту, и упёрлась лбом в холодное стекло. В отражении — лицо, которое я себе не нравилась: слишком честное. Слишком похожее на вопрос.

Вечером дом оделся в «фрак» — ужин с партнёрами: узкий круг, «без прессы». Повар трогательно укладывал на тарелки микрозелень, стекло больших окон отражало золотые лампы. Я шла вниз медленнее, чем обычно: лодыжка напоминала о себе, платье чернильного цвета тяжело падало на ступени волной. Внизу уже были мужчины в ровных костюмах и две женщины, осторожно смеющиеся от бокалов. Кира кивнула, оценивающе скользнула по мне взглядом — всё в порядке. Глеб уже был в столовой, разговаривал с широкоплечим седым мужчиной, с которым у него был не «разговор», а «переговоры» — как будто слова тоже подписывают контракты.