Контракт на любовь

Глава 26. Проценты за тишину

Тридцать четвёртый день после «остаюсь на срок».
Телефоны — экраном вниз. Лист с «Правилом 0» — на столе, сверху карандаш. Фикус уверенно тянется к лампе, как будто знает, куда смотреть, когда снаружи сгущается.

Сообщение, пришедшее ночью, лежало под кожей холодной занозой: «Долги надо платить. Старые — тоже. Встретимся. Или мы сами найдём вас. И её». Без подписи — и так понятно, кто.

— Белый шум? — спросил Глеб Морозов, не трогая экран.

— Белый шум, — ответила я.

Он кивнул, поднялся и позвал Павла. Тот появился бесшумно, как будто стоял за дверью всё это время.

— Встречу — в светлое место, — коротко сказал Глеб. — Без «подвалов» и «колец». Время — сегодня. Без охраны на виду, но с охраной рядом. На студенческой набережной, у киоска с пирожками. Пусть думают, что мы играем в открытые карты.

— Принято, — сказал Павел. — «Пирожки» — хорошее прикрытие. Камер много, люди свои.

Ольга вплыла следом, оставляя после себя запах холодного чая и решительности.

— Вы не поедете одни, — без вопроса. — Я — рядом, Марк — на связи, помощник юриста — в десяти минутах. Никаких документов не подписывать, никаких «передач», никаких… — она поискала слово, — «мирных жестов». Ваша мягкость — инструмент, но не там.

Глеб усмехнулся краем губ:

— Спасибо, что напоминаете мне мои же правила.

— Кто-то же должен, — отрезала Ольга. — Кстати, «Галёрка» молчит с ночи. Или ждут «мяса», или переговоры идут уже не с нами.

— Идут, — сказала я. — С моим отцом.

Тишина стала плотнее, как будто комнату заволокли марлёй.

— Почему думаешь? — Павел задавал вопросы так, будто стелил дорожку перед моими словами.

— Он вчера дал мне номер «старых знакомых» и сказал, что ему звонили. «Не высовывайся. И дочь убери». Это не язык каналов. Это язык людей, которые привыкли мерить мир «профитом». — Я достала ту самую смятую бумажку. — Я поеду к нему после встречи.

Глеб кивнул — без театра. В его глазах промелькнуло старое: «держать систему». Он поймал свой рефлекс и поставил вокруг него «Белый шум».

— Поехали, — сказал.

День был ясный — фотографический. У ларька пахло капустой, маслом и детством, которое не боится новостей. Мы сделали вид, что пришли за пирожками. На самом деле — за «миром».

Они появились одновременно — двое. Один — сутулый, в полотняной куртке с ровными швами и ногтями, подпиленными аккуратней, чем его фразы. Второй — моложе, с дешёвыми часами, которые любят звучать громче цены. Оба из тех, кто «переобулся» из коллекторов в «PR-брокеры»: эти улыбаются чаще, но кусают чётче.

— Наконец-то «вышли поговорить», — схематично улыбнулся сутулый. — Мы любим, когда «по-людски».

— Мы тоже, — сказал Глеб ровно. — По-людски — это без угроз и без чужих имён в ленте.

Сутулый кивнул на пирожок:

— Возьмите капустный. Полезно для нервов. — Потом — к делу: — Долг — старый. Проценты — за тишину. Ваш тесть, — он растянул слово, — снова попросил «перехватить». Месяц назад. Сумму небольшую — на фоне ваших расходов: «всего-то» двадцать пять. — Он посмотрел на Глеба. — Но проценты — это уже про вас. Вы же понимаете, что «сегодня — он, завтра — вы», да?

— На что «перехват»? — спросила я. Горло стало узким, но голос не сорвался.

Молодой поднял планшет — дешёвый, но с большой уверенностью в себе. На экране — скрин договора: «Информационно-коммуникационные услуги. Сопровождение репутационных рисков». Подпись отца — узнаваемый аккуратный почерк. Печать — давно знакомая мне компания-«прокладка», которая «лечит имидж за нал».

— Мы профессионалы, — сладко сказал сутулый. — Мы убираем лишний шум. «Галёрка» — наш клиент тоже, если вы не знали. — Он улыбнулся беззубой улыбкой. — Но ваш тесть — жлоб. Заплатил аванс и решил, что мы «поработаем по-человечески». — Он развёл руками: «ну что вы».

Глеб не отреагировал на слово «тесть». Даже мимикой.

— Если вы пришли «выбить» остаток, — прямо, — это не ко мне. Я не плачу за чужие ошибки.

— А вот здесь вы неправильно считаете, — сутулый поднял палец, как учитель. — Ошибка — общая. Он — ваш родственник. Она — ваша женщина. Вы — публичный. — Он чуть наклонил голову. — Значит, долг — ваш. Либо, — он вытянул из папки второй лист, — либо заключаем с вашим фондом «нашу» партнёрку. Скромно: серия «просветительских» лекций «о финансовой грамотности». Счёт — по белому. Деньги — чистые. Репутация — чистая. Все довольны.

Ольга, стоявшая на расстоянии «просто прохожая с кофе», едва заметно качнула головой. Павел отразился в стекле киоска, как тень, которая умеет быть человеком.

Глеб взял лист — двумя пальцами, как догадался бы взять чужую бритву. Пробежал глазами «кейвизуал», «охват», «целевая» — всё чисто по форме и грязно по смыслу. Положил обратно.

— Нет, — сказал. — Мы не легализуем ваш бизнес через фонд.

— Тогда — наличными, — мягко. — Чтобы не утомлять прессу цифрами.

— Нет, — повторил Глеб. — Я не «кормлю волка», чтобы он меньше ел. Я — ставлю дверь. — Он посмотрел на меня. — Белый шум.

Я кивнула. Воздух вернулся в грудь.

Молодой хмыкнул:

— Дверь на набережной? Вы забавно шутите, Морозов.

— Я не шучу, — сказал он. — Я предложу «по-людски». Пишите претензию в адрес вашего клиента. Мы — в стороне. Если вы перейдёте дорогу нашим людям — я пойду в прокуратуру. И — в прямой эфир. Со списком ваших «просветительских лекций» за последние пять лет. — Он не повышал голоса. — Я знаю, что такое «ночной коридор». И знаю, как закрывать их навсегда.

У сутулого дёрнулась скула — старая память на старое слово. Он сгладил:

— Вы стали «мягче», говорят. Не вижу. — Потом наклонился ближе. — Зато вижу девушку, которая любит папу. — Он улыбнулся мне в лицо. — Вы не хотите, чтобы папа ходил с синяком, правда? Или чтобы у него… — он сделал паузу, — «вдруг» начались проблемы с квартирой? Его «вето»-квартира — сладкое место для чужих историй.

Противно зашуршала внутри старая «ненавижу». Я вдохнула глубоко — бронёй на неё «Белый шум».