Контракт на сердце Пункт 10.1

Глава 1. Точка отсчета

До дна оставалось семь тысяч рублей.

Я сижу на полу посреди пустой съемной квартиры, скрестив ноги, и пересчитываю купюры в третий раз. Семь тысяч триста сорок рублей и три копейки, закатившиеся под батарею. Я даже не стала их выковыривать — просто лень нагибаться за такой мелочью, когда всё внутри уже давно опустилось на самое дно.

Сзади глухо гудит холодильник. Внутри — два яйца, пакет кефира с дырочкой на боку (срок истек вчера, но запах еще терпимый) и кусок твердого сыра, который мама называла «гостинец из прошлой жизни». Я не выкидываю. Я экономлю.

Телефон вибрирует на паркете.

Я даже не смотрю на экран. Знаю. Очередной звонок от очередного «доброго человека», который хочет обсудить задолженность моего отца.

«Обсудить». Какое красивое слово для угроз.

Отец сидит в соседней комнате, и тишина за стеной тяжелее, чем его редкие стоны. Раньше он смеялся. Раньше он реставрировал храмы и особняки, и его имя произносили с придыханием в музейных кругах. Теперь он просто дышит и на этом спасибо. Друг, которому он доверился, исчез с деньгами. Отец остался с долгами и больным сердцем.

А я осталась с ним.

Встаю, разминая затекшие ноги, и прохожу по комнате. Три шага. Стена. Три шага обратно. Месяц назад здесь стояла мебель, которую я сама собирала из икеевских коробок. Теперь тут эхо и запах чужой жизни.

Коллекторы пришли в прошлую среду. Трое в черных куртках, двое остались в машине на всякий случай, чтобы соседи видели серьезность намерений. Они вежливо объяснили, что мастерской «Соболев и сын» конец, отцу либо долговая яма, либо больница, а мне, Насте, пора бы повзрослеть и перестать играть в Мать Терезу.

«У вас красивый дизайн-проект, Настасья Сергеевна, но на красоте далеко не уедешь».

Я тогда не заплакала. Просто закрыла дверь и полтора часа перебирала отцовские награды, которые успела спрятать у подруги. Не отдала бы и за миллион.

Семь тысяч. Триста сорок рублей. Копейки под батареей.

Телефон снова вибрирует.

Я беру его, готовая услышать: «Добрый день, мы из коллекторского агентства...»

Но на экране незнакомый короткий номер. Такие бывают у людей, которые не считают семь тысяч последними.

— Анастасия Сергеевна? — голос в трубке женский, вежливый, как у стюардессы из бизнес-класса.

— Слушаю.

— Меня зовут Вера, я помощница управляющего партнера. Мой работодатель хотел бы предложить вам встречу. Конфиденциальную. Вопрос касается... договорных отношений.

Я замираю.

— Простите, кто ваш работодатель?

— Эту информацию я пока не уполномочена разглашать, — голос не дрогнул. — Но, Анастасия Сергеевна, вопрос касается суммы, которая с лихвой покроет ваши текущие... сложности. Мой работодатель рекомендовал упомянуть отца. И мастерскую.

В трубке повисает тишина.

Я смотрю в окно на серое осеннее небо. Где-то за этими тучами кто-то знает про мои долги, про отца, про мастерскую. Про семь тысяч триста сорок рублей.

Это не совпадение.

— Завтра, — говорю я, хотя сама не понимаю, почему не посылаю эту Веру к черту. — В одиннадцать. Место встречи назначаю я.

— Разумеется. Ждем.

Я сбрасываю. Секунду смотрю на погасший экран, потом открываю «Яндекс.Карты» и выбираю кафе, в котором никогда не была. Захудалое. Маленькое. Без камер, насколько я могу понять. Тут же отправляю адрес Вере.

Если кто-то хочет купить мою жизнь , пусть сперва покажет лицо.

Отец почти не говорит за ужином.

Он ковыряет ложкой гречку, которую я разогрела с тем самым сыром, смотрит в одну точку и молчит. Его руки дрожат. Тот самый человек, который когда-то металлической кисточкой снимал позолоту с куполов и держал столетние иконы так, словно это были младенцы, теперь не может удержать ложку.

— Пап, — тихо говорю я. — Мне предложили работу.

Он поднимает глаза. Мутные. Усталые.

— Какую?

— Не знаю пока. Завтра узнаю.

Отец сглатывает и кивает. Он давно перестал задавать вопросы. Это хуже всего — не его финансовое разорение, а его полное, безоговорочное смирение. Словно внутри щелкнул выключатель, и человек погас.

Я убираю тарелки, мою пол (старый линолеум, не отмывается толком, хоть скреби), принимаю душ в ванной, где вода греется раз в два дня, и ложусь.

Не сплю.

В голове один вопрос: кто?

Кому я понадобилась? Долги отца — три миллиона с копейками. Сумма, которую банки не кредитуют, а коллекторы требуют вчера. Кто в здравом уме предложит мне... что? Сделку? Работу? Кабальный договор?

Вспоминаются старые романы, которые я читала ночами в институте. Богатый герой, бедная героиня. Он принц , она золушка, любовь с первого взгляда и на всю жизнь.

Я усмехаюсь в темноте.

— Не смеши, Соболева. Такое только в книжках бывает.

Закрываю глаза и проваливаюсь в тревожный сон, где кто-то в деловом костюме пересчитывает деньги на моей ладони, а я не могу понять — спасение это или ловушка.

Утром я надеваю единственное платье, которое не выглядит как тряпка. Черное, строгое, до колена. Туфли лаковые, с потертостями на мысах. Если не присматриваться , сойдет.

Собираю волосы в пучок. Никакой косметики , только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами.

В кафе прихожу за десять минут до назначенного времени. Заказываю самый дешевый чай и сажусь спиной к стене, лицом ко входу. Просчитываю маршруты отхода: к черному ходу, через туалет, к окну , если придется разбивать стекло стулом.

Паранойя? Возможно.

Но когда у тебя в кармане семь тысяч на двоих с больным отцом, а какой-то незнакомец знает про тебя всё... паранойя становится интуицией.

Ровно в одиннадцать дверь кафе открывается.

И я понимаю: мои романы были не такими уж выдумками.

Внутрь входит мужчина. Нет , не входит. Вплывает. Соизволяет появиться в этом захудалом заведении, как король, который случайно забрел в хлев.

Высокий. Плечи под пиджаком, который стоит как мой год жизни. Темные волосы зачесаны назад, скулы острые, будто точеные. Глаза холодные, серые, без единой эмоции.