Контракт на владение

Глава 1. У алтаря

Лилии воняли так, будто здесь проходила не свадьба, а чьи-то похороны. Мои похороны.

Сладкий, липкий запах въедался в горло, забивал лёгкие, и единственная связная мысль, которая держалась на плаву, звучала предельно просто: черты бы побрал эти лилии.

Я шла к алтарю, как на казнь — медленно, неуверенно, будто каждый шаг мог провалиться подо мной. Брачный контракт, навязанный мне, тянул вниз, будто его не чернилами подписали, а свинцом и кровью. Впрочем, кровью — почти буквально. Отцовской. Цена за его ошибки теперь стучала у тебя в груди и подступала тошнотой к горлу.

И вот я поднимаю глаза.

Виктор Рейн.

Не человек — а целая империя. Хищник в идеально сшитом чёрном костюме. Свет, окрашенный цветными стеклами витражей, ломается о его фигуру, не доходя до пола. И я вдруг очень ясно понимаю: именно этот человек купил остатки моей семьи. Как актив. Как вещь.

А теперь он купил и меня.

Горло сжимается. Крик поднимается, но застревает где-то на полпути, как будто даже он не имеет права на существование. Воздуха не хватает. Лёгкие будто отказываются участвовать в этом фарсе. Хочется содрать с себя это платье — дорогое, тяжёлое, чужое — и бежать. Куда угодно. Хоть в стену. Лишь бы подальше.

— Я… не могу больше выносить этот запах…

Голос предаёт первым. Колени — следом.

Мрамор встречает меня холодом и безразличием. Логично. У него хотя бы нет иллюзий. Собор давит. Пространство слишком большое, слишком пустое, слишком наблюдающее. Сердце колотится так, будто пытается выломать грудную клетку изнутри.

— Встань, Вайолет.

Голос — ровный, без намёка на сочувствие. Как приказ. Как факт. Он подходит ближе. Без спешки. Уверенно. Как человек, который никогда не сомневается, что его послушаются. И ведь правда. Одного его жеста достаточно, чтобы люди исчезли. Буквально. Шорох, движение — и собор пустеет. Представление закрыто. Публика больше не нужна.

Остаёмся мы вдвоем и жалкий священник, зевающий и отрешенный.

Я смотрю на его руку так, будто это не помощь, а сделка с чем-то куда хуже. Но выбора нет. Конечно, нет. Пальцы дрожат, когда я принимаю её. Он тянет меня вверх.

— Уходим. Тебе не нужна аудитория для следующей части.

Следующей части. Как будто это спектакль. Как будто у меня есть роль.

— А церемония?.. — голос звучит глухо даже для меня самой. — Что вообще происходит?

— Формальность, — коротко. — Есть дела важнее.

Конечно. У него всегда есть что-то важнее. Виктор кивает священнику, и он быстро и равнодушно скрепляет наш союз.

— Теперь можете поцеловать невесту.

Виктор даже не смотрит на священника, когда тот произносит эту фразу. Как будто это не человек, а просто механизм, который должен отработать свою часть и исчезнуть.

Слова повисают в воздухе — пустые, формальные, никому не нужные. И сразу после них он двигается. Без паузы, без сомнений, без малейшего намёка на вопрос. Его рука поднимается к моему лицу без спешки — и останавливается там так естественно, будто всегда имела на это право. Прикосновение холодное, выверенное до мелочей, но в этой сдержанности чувствуется нечто более опасное — привычка владеть, привычка не встречать сопротивления.

Я замираю раньше, чем успеваю подумать о том, чтобы отстраниться. Или просто не позволяю себе этой роскоши. Внутри дёргается слабый импульс — и тут же глохнет. Глупо. Бесполезно.

Его губы накрывают мои — и в этот раз в этом нет прежней холодной дистанции. Медленно, безупречно. Но под этим контролем вдруг проступает что-то горячее, почти нетерпеливое, тщательно сдерживаемое. Дыхание смешивается, сбивается, становится общим, чужим, невозможным разделить. В этом поцелуе появляется давление, я чувствую, как его язык проникает внутрь моего рта, а его твердое тело... Воздух сбивается, дыхание рвётся, и где-то на грани между паникой и чем-то ещё — тёплым, опасным, почти болезненным — появляется ощущение, от которого хочется одновременно оттолкнуть его и… наоборот прижаться сильнее.

Он отстраняется так же спокойно, как приблизился, без лишних движений, без следа эмоций, словно только что не произошло ничего значимого. Я втягиваю воздух резко, жадно, почти болезненно, и не поднимаю на него взгляд. Потому что если подниму — придётся признать: это теперь моя реальность. Запах лилий становится невыносимым. Сладкий до тошноты, гнилой, липкий — он забивается в горло, смешивается с холодом его кожи, с этим мрамором под ногами, с собственным сбитым дыханием. Всё сливается в одно, и сквозь это пробивается единственная мысль, простая и ясная: это был не поцелуй. Это была сделка.

+++

Снаружи — вспышки, крики, камеры, которые щёлкают так жадно, будто сейчас разорвут кого-то на части. Толпа давится ожиданием, требует продолжения, новой сцены, новой эмоции. Проблема в том, что у меня больше нет ни сцены, ни права на импровизацию.

— Я не могу, — вырывается у меня, неровно, почти жалко. — Я просто не могу—

— Тише.

Конечно. Тише. Он даже не повышает голос — ему это не нужно. У него для этого есть весь остальной мир.

— Мы не делаем сцен на публике.

Ах да. Сцены — это роскошь. Для тех, у кого есть выбор. У кого есть зрители, а не владельцы.

Я сажусь в машину молча. Аккуратно, почти автоматически, будто тело больше не спрашивает моего мнения. Голова вниз, взгляд в пол — идеальная картинка капитуляции, хоть в рамку ставь. Можно было бы назвать это элегантным, если бы не было настолько унизительно.