Контракт с Легионом

Пролог

Ни шепот первоисточника, ни познание умиротворяющих свойств цветков анчара не отвратили людей и оборотней от войн. Восемнадцать веков они делили земли Старого Света, сдвигая, нарушая и заново утверждая границы Альманнена, Гэллии и Киджиза, объединялись против тигров Тай-Валлей, заключали и разрывали временные союзы. В девятнадцатом веке, опираясь на достижения техники, люди начали завоевывать Жаркий Свет — пересечение океана перестало зависеть от прихоти ветра, а артиллерия помогала уничтожать коренных оборотней.

К началу двадцатого века расходы на колониальные войны стали вызывать недовольство граждан. Призывники не хотели погибать за океаном, офицеры и генералы, получавшие огромные заработные платы, заботились только о собственном благополучии и с трудом подавляли восстания на завоеванных территориях — об экспансии не было и речи. Гэллия продолжала укреплять свои позиции в Берберии, где обнаружились алмазные россыпи, а войска Альманнена, покинувшие большинство фортов, из последних сил обороняли кусочек побережья, контролируя несколько портов Сегала.

Поражение в колониальной войне заставило короля Альманнена Карла Седьмого обратить взоры к традиционному врагу — соседу-Киджизу. Этому в немалой степени способствовали беженцы-волки, кипевшие ненавистью к покинутой родине. В храмах Дха-Ахада звучали речи о возмездии и возврате исконных земель — поддерживаемые дружным хором голосов и яростным волчьим воем.

Мария Фредерика фон Нортхейлинген, дочь герцога Отто Нортхейлингенского и досточтимой Герты Дальберг, призывов к войне с Киджизом не одобряла. Она служила Дха-Ахаду с детства, со дня плетения первого исцеляющего браслета. Опоясалась в восемнадцать лет, закончив курс плетения исцеляющих браслетов, и к двадцати годам укрепилась в мысли, что и люди, и оборотни утратили чистоту намерений. Слишком много жадности в помыслах, слишком много надежд на попутную выгоду. Она всем сердцем сочувствовала беженцам, утешала, одаряла браслетами, сплетенными из утаенных лозинок. Выслушивала, ужасалась, плакала, обнимая волков и позволяя слезам впитаться в шерсть. Знала, что смена династии киджизских правителей принесла волкам много горя — воинские части оборотней остались верны присяге и получили в награду бомбардировку ипритом. Знала, что в Киджизе Храмы Двух Ликов начали стирать с лица земли, а плантации анчара корчевали или выжигали. Скорбела об уничтоженных волчьих родах, но оставалась тверда в своем мнении: «Нельзя думать о мести. Нужно строить новый дом, благодарить Дха-Ахада за мирную жизнь. Война превратит континент в кладбище, анчар перестанет цвести — бутоны не завяжутся, лишая паству милости».

Эту крайне непопулярную точку зрения Мария озвучила вслух возле двойной статуи и первоисточника. После того, как в Альманнене объявили всеобщую мобилизацию. Она сделала это по зову сердца, испугавшись всеобщего ликования — содрогнувшись от торжествующих криков, предвидя реки крови. Ее не разорвали на куски только из-за уважения к служителям Дха-Ахада, укоренившегося в волчьих сердцах. Реакция кенобиарха была стремительной: болтливую целительницу-плетельщицу взяли под стражу и препроводили в светскую тюрьму по обвинению в государственной измене.

Следователь — верующий человек, не желавший наживать божественных неприятностей — нашел достойный выход из положения на следующий день. Задержанная сестра Мария была отконвоирована в родное герцогство, дело о государственной измене переквалифицировали на «умысел» и передали провинциальному дознавателю, порекомендовав изменить меру пресечения свободы на домашний арест.

С Марии, оглушенной стремительной переменой судьбы, сняли наручники на пороге отцовского особняка и строго-настрого запретили выходить на улицу. Она и не рвалась — не могла забыть лязгающих зубами волков, людей, швыряющих в нее мелкие камни, суровые лица конвоиров, не снисходящих до разговоров с предательницей. Жгла обида. Оборотни, несколько дней назад благодарившие ее за исцеление, встали на сторону толпы, приветствуя полицейских и наручники радостным воем, провожая ускользнувшую добычу разочарованным рычанием.

Пока она отлеживалась в ванной и отъедалась куриным супчиком под всхлипывания расстроенной матушки, отец развернул широкомасштабную кампанию по спасению миролюбивой доченьки. Он воспользовался тем, что Марию не лишили сана — дело еще не передали в храмовый суд, не решившись беспокоить предстоятеля такой мелочью — и, нажав на все возможные рычаги и кнопки, выбил место для обучения по обмену в гэллийской школе целителей. Приглашение оформили задним числом, сестру Марию внесли в список абитуриентов ускоренных курсов и одарили письмом о необходимости прибыть в кенобий Жанны де Кессе дю Вилль — крупнейший духовный центр Старого Света, объединявший мастерские, плантации анчара, образовательные заведения, вербовочный пункт Волчьего Легиона и приют для престарелых легионеров и инвалидов.

— Но я же под домашним арестом, — напомнила отцу Мария, прочитав письмо.

— Не проблема. Тебя вывезут, — отмахнулся тот. — Надо поторопиться. Война с Киджизом неизбежна. Твой старший брат командует смешанным полком, ему уже присылают планы наступления. Промедление обернется крупными неприятностями — как для тебя, так и для него. Тебя расстреляют по законам военного времени, а на его честь ляжет несмываемое пятно. Жаль, что ты выросла глупой идеалисткой. В двадцать лет пора понимать, что можно говорить вслух, а что нельзя.

Мария съежилась, тронула плетеный пояс. Ее накрыло лавиной знакомых чувств — дочерней благодарностью пополам с ощущением собственной никчемности. Род Нортхейлингенов гордился выдающимися мужами и дамами, внесшими свой вклад в историю Альманнена. Верные вассалы короны занимали видные места в армии, блистали на дипломатическом поприще, иногда — крайне редко — служили не королю, а Дха-Ахаду, и занимали высокие ступени в храмовой иерархии. Мария после опоясывания сосредоточилась на плетении браслетов и оберегов, исключив для себя возможность карьеры: сила играла в руках, ладони чесались без прикосновений к подготовленной лозе или шерсти. Редкий дар — она исцеляла прикосновением волчьи ожоги от ядовитого сока — служил благу оборотней. Для всей семьи, и отца в частности, умения Марии ничего не значили. Показное почтение к священнослужителям и целительницам не мешало им называть ее недотепой. Какой толк от сидения на задней скамье храма, если нет желания пробираться в передний ряд? Какая выгода от возни с покалеченными беженцами и отставными вояками?