Контракт с тремя герцогами

Глава 1. Приговор без слов

Свечи в Зеркальном зале горели так ярко, что от их света слезились глаза. Сотни огоньков дробились в высоких зеркалах, в гранях хрустальных бокалов, в драгоценностях на белых шеях придворных дам — и весь дворец казался залитым жидким золотом. Красиво. Слишком красиво для места, где меня собирались убить.

Я стояла у колонны, держа в руке нетронутый бокал с вином, и улыбалась. Улыбка — это броня, которую мне приходилось носить с детства. Незаконнорождённая дочь короля учится улыбаться раньше, чем ходить. Иначе не выжить среди тех, кто шепчется за твоей спиной, прикрывая рты веерами и перчатками.

— Леди Изабель сегодня особенно бледна, — донеслось от соседней группки гостей. Голос принадлежал графине Морель — женщине с лицом, словно вылепленным из воска, и языком острее кинжала. — Должно быть, тяжело носить кровь короля, не имея на неё прав.

Я не повернула головы. Просто чуть приподняла бокал, будто любуясь игрой света в вине, и произнесла достаточно громко, чтобы меня услышали:

— Тяжело, графиня. Почти так же тяжело, как делать вид, что ваше платье сшито в этом сезоне.

Кто-то фыркнул, сдерживая смех. Морель залилась пятнами и отвернулась. Маленькая победа — но в этом дворце выживают за счёт маленьких побед. Их копят, как монеты, потому что однажды настанет день, когда придётся расплатиться по большому счёту.

Этот день, кажется, настал сегодня.

Я заметила его час назад — слугу в ливрее королевского дома, которого никогда прежде не видела. Он держался у дальних дверей, не разнося напитки, не зажигая свечей, просто наблюдая. За мной. Его взгляд скользил по залу с ленивой небрежностью, но всякий раз возвращался ко мне, как стрелка возвращается к северу. Так смотрит не слуга. Так смотрит охотник, выбравший дичь.

А ещё было вино.

Полчаса назад ко мне подошёл паж с подносом и предложил бокал — именно мне, обойдя добрую дюжину других гостей. «От его величества, в знак расположения», — пробормотал он, не глядя в глаза. Король. Который за двадцать три года моей жизни обратился ко мне напрямую от силы трижды. И вдруг — расположение. Вдруг — личный знак внимания, поднесённый незнакомым мальчишкой, у которого дрожали руки.

Я приняла бокал. Поблагодарила. И не сделала ни глотка.

Вино было тёмным, густым, с лёгким миндальным ароматом, который пробивался сквозь букет специй. Миндаль. Тот, кто выбирал яд, либо был самоуверен, либо считал меня дурой. А может, и то и другое — здесь, при дворе, эти качества часто идут рука об руку.

— Вы не пьёте, леди Изабель.

Голос раздался у самого плеча, и я вздрогнула — почти незаметно, но достаточно, чтобы вино качнулось в бокале. Рядом стоял мужчина в тёмно-синем камзоле, придворный, чьё имя я никак не могла вспомнить. Барон какой-то из южных земель. Лицо приятное, улыбка приятная, глаза — пустые, как у рыбы.

— Берегу себя для тоста, — отозвалась я, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Говорят, его величество сегодня объявит что-то важное.

— О да. — Барон чуть наклонился ближе, и в его дыхании я уловила запах гвоздики, которой жуют, чтобы скрыть выпитое. — Поговаривают о… переменах в наследовании. О тех, кто стоит на пути. — Он улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то от оскала. — Такие разговоры будоражат двор. Не находите?

Кровь застыла у меня в венах, но лицо осталось спокойным. Двадцать три года тренировки не пропадают зря.

— Нахожу, что вы прекрасно осведомлены для человека из южных провинций, барон, — я сделала вид, что подношу бокал к губам, и в последний момент опустила его. — Должно быть, у вас отличные источники. Берегите их. Хорошие источники нынче редкость — почти такая же, как хорошие манеры.

Что-то мелькнуло в его глазах. Расчёт. Он понял, что я поняла. И это знание повисло между нами тонкой, натянутой струной, готовой лопнуть.

— Прошу прощения, — пробормотал он, отступая. — Меня ждут.

Он растворился в толпе так быстро, будто его и не было. А я осталась стоять с отравленным бокалом в руке, с улыбкой на лице и с ледяным комом в груди, который медленно полз вверх, к горлу, грозя задушить.

Значит, всё правда. Значит, слухи, что доходили до меня обрывками — через подкупленных горничных, через случайно подслушанные за дверями разговоры, — не были паранойей одинокой бастардки. Двор решал судьбу престола. А я, дочь короля от давно умершей фаворитки, оказалась лишней фигурой на доске. Помехой. Камнем в чужом сапоге, который проще выбросить, чем терпеть.

Меня собирались убрать. Тихо. Аккуратно. Без крови на паркете и скандала в газетах. Просто однажды утром придворные узнают, что леди Изабель скончалась от слабого сердца, и через неделю забудут, что я вообще существовала.

Я медленно повернулась к ближайшему окну — высокому, во всю стену, выходящему в ночной сад. И в тёмном стекле, как в зеркале, увидела своё отражение: бледное лицо, тёмные волосы, выбившиеся из причёски, глаза, в которых плескалось что-то опасное. Не страх. Я была слишком зла для страха.

За моей спиной, в глубине отражения, неподвижно стоял тот самый слуга-охотник. И смотрел.

«Беги», — шепнул инстинкт.

Но бежать было некуда. Дворец — клетка с золотыми прутьями, и каждый выход стерегут люди, которым заплачено. Я могла выбежать сейчас, могла закричать, могла плеснуть это вино в лицо первому встречному и обвинить короля в покушении — но кто поверит бастардке? Меня объявят сумасшедшей и уберут ещё тише, чем планировали.

Нет. Нужно было думать. Думать, а не паниковать. Где-то здесь, в этом блестящем змеином гнезде, должна быть лазейка. Должен быть ход, которого они не предусмотрели, — потому что люди, привыкшие к власти, всегда самоуверенны, а самоуверенность всегда оставляет щель.

Я поставила бокал на подоконник — осторожно, чтобы никто не заметил, что он так и остался полным. И в этот момент кто-то коснулся моей ладони.

Лёгкое, мимолётное прикосновение — будто случайно задели в толпе. Но в моей руке осталось что-то холодное и плотное. Я сжала пальцы и, не оборачиваясь, скользнула взглядом по отражению в стекле. Девушка в простом сером платье горничной уже удалялась прочь, не оглянувшись ни разу.