Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Глава 14. Урок первый: как не подавиться памятью веков и не влюбиться в бога

Ровно в десять утра в дверь моей комнаты постучали. Стук был идеально вежливым, но таким, от которого вздрогнули стены и с полки свалился мой единственный чистый носок.

— Откройте! — просипел Гоша, зарываясь под одеяло. — Это он! Идиотский метроном в образе бога! Скажи ему, что я в коме! В индуцированной! После вчерашних травм!

Я, глубоко вздохнув, открыла. На пороге стоял Велес. На нём не было его привычной тёмной униформы. На боге были… джинсы. Прочные, потертые, синего отлива. И тёмная футболка, обтягивающая такой торс, что у меня перехватило дыхание. Он выглядел как туристический гид из дорогого эко-отпуска, который знает всё о каждом камне и каждом дереве и при этом может этим камнем прибить медведя.

— Готовы? — спросил он, его взгляд скользнул по моей пижаме с совами и застыл на Гоше, торчавшем из-под одеяла одним испуганным глазом.

— К чему? К побегу? К экзекуции? К просмотру слайдов о миграционных путях болотных духов? — выдавила я.

— К прогулке, — он улыбнулся. Улыбка была слегка зубастой и оттого ещё более смущающей. — Надевайте что-нибудь… не кричащее. Мы идём в город.

Пять минут спустя я была одета и более-менее в сознании. Гоша, ворча, устроился у меня на плече, заявив, что оставлять его одного с истекающими памятью стенами академии — нарушение Женевской конвенции о правах пернатых.

Мы вышли не через главный вход, а через какой-то потайной люк в стене, который открылся прямо в сквере недалеко от метро «ВДНХ». Яркое осеннее солнце ударило по глазам. После полумрака академии мир казался слишком ярким, слишком шумным и слишком настоящим.

— Куда мы? — спросила я, едва поспевая за его длинными шагами.

— Туда, где память течёт рекой, — ответил он загадочно.

— В библиотеку? В архив?

— На блошиный рынок, — поправил он, и я споткнулась о собственные ноги.

— На… что?

— Идеальное место для твоего первого урока. Там всё пропитано историями. Радостью приобретения, горем утраты, тоской по прошлому. Ты должна научиться отфильтровывать общий шум и слышать суть.

На рынке царила привычная суета. Пахло шашлыком, старой древесиной и пылью. Мы бродили между рядами, и Велес время от времени останавливался, чтобы я могла «потрогать» ощущения.

— Вот, попробуй, — он указал на лоток со старыми фотоаппаратами. — Что чувствуешь?

Я осторожно провела рукой над ящиком. В висках застучало. — Э-э… разочарование. Тот самый момент, когда понял, что все кадры с отпуска испорчены… О, и радость! Кто-то купил свой первый «Зенит»! И… ой. — я отдёрнула руку. — Здесь же лежит тот самый фотоаппарат, которым снимали похороны. Много горя.

— Хорошо, — кивнул Велес, и в его глазах мелькнуло одобрение. — А теперь попробуй найти самое счастливое место на рынке.

Это оказалось сложнее. Я ходила, касаясь предметов, и в голову лезли обрывки чужих жизней: вот бабушка вяжет носки внуку, вот студент радуется купленному за копейки учебнику, вот кто-то украл кошелёк и ликует…

— Какая-то мешанина, — пожаловалась я. — Как пытаться услышать один инструмент в симфоническом оркестре, который репетирует в час пик в метро.

— Сосредоточься не на звуке, — сказал Велес, внезапно останавливаясь рядом со мной. Его рука легла мне на плечо, и по моей спине пробежали мурашки. — Сосредоточься на… вкусе. На послевкусии эмоции. Горечь, сладость, кислота…

Я закрыла глаза, пытаясь сделать, как он говорит. И вдруг поймала его. Слабый, но очень яркий ручеёк чистого, безудержного веселья. Я пошла на него, как собака на запах, натыкаясь на лотки.

И остановилась перед ветераном-афганцем, продававшим советские значки. Он о чём-то оживлённо спорил с таким же седым товарищем, и оба хохотали до слёз.

— Вот, — выдохнула я. — Они вспоминают, как в училище подменили портрет Ленина в актовом зале на плакат с Аллой Пугачёвой. Их чуть не отчислили.

Велес смотрел на меня с тем самым непроницаемым выражением, которое я уже научилась читать. В нём была заинтересованность. — Иди дальше. Найди то, что не должно быть здесь. Чужое.

Это оказалось проще. Чувство пустоты, которое я ловила в Хранилище, здесь было гораздо слабее, но оно было. Как запах гари в кондитерской. Я повела его к дальнему ряду, где торговали всяким хламом: разбитыми часами, потрёпанными книгами, старыми инструментами.

И остановилась перед лотком, где среди прочего хлама лежала небольшая деревянная птица-свистулька. От неё исходила та самая, знакомая ледяная пустота.

— Вот, — прошептала я. — Оно.

Велес нахмурился. Он взял свистульку в руки, повертел её. — Любопытно. Артефакт-проводник. Очень старый. Они использовали такие, чтобы отмечать места силы… или слабости в мире. Как маячки.

— То есть это не они сами?

— Нет. Это всего лишь инструмент. Как микрофон. Кто-то его здесь оставил. — Его взгляд стал острым, охотничьим. Он окинул взглядом толпу, и мне показалось, что воздух вокруг нас на мгновение сгустился. — Они уже здесь. Пришли проверить свой маячок.

— Что делаем? — я почувствовала, как по спине бегут противные мурашки.

— А что делают на охоте? — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то дикое, древнее. — Ставят капкан.

Он сунул свистульку мне в руки. — Держи. Не отпускай. Твоя задача — усилить сигнал. Сделать так, чтобы они почуяли его издалека. Представь, что ты не просто держишь безделушку. Ты… звонишь им. Вызываешь на дуэль.

— А как?!

— Чувствуй! — его голос прозвучал не как приказ, а как напутствие. — Вспомни то чувство, когда ты злишься на сломавшуюся кофемашину. Когда ты всей душой ненавидишь эту железную тварь и хочешь, чтобы она заработала. Вложи это в свистульку!

Это было самое идиотское и самое гениальное, что я слышала. Я закрыла глаза, сжала в ладонях деревяшку и представила. Я представила свою кофемашину. Я представила, как ненавижу её в те дни, когда она капризничает. Как я мысленно уговариваю её, ругаю её, умоляю её…

Свистулька в руках suddenly стала ледяной. Потом горячей. Из неё вырвался тихий, пронзительный звук, который не слышало ухо, но который почувствовала кожа. Звук тоски и зова.