Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Глава 4. Ледяная нить памяти

Дежурство у «Шва» напоминало попытку услышать шёпот в эпицентре урагана. Постоянный гул, пронизывающий кости, уже стал фоном жизни, но сегодня он был иным — неровным, прерывистым, словно гигантское сердце под землёй сбивалось с ритма.

Я стояла на краю невидимого простым глазам барьера, пытаясь, как учил Велес, не «давить», а «скользить» сознанием по поверхности аномалии. Получалось плохо. Вместо чётких сигналов я ловила обрывки: вкус ржавого железа, запах горящего пергамента, обрывок марша 45-го года и… детский смех. Пронзительный, чистый, абсолютно не вписывающийся в эту симфонию разрушения.

Велес, проверявший показания кристаллов-стабилизаторов, замер. Его спина напряглась. Он тоже услышал.

— Опять эти соловьи, — пробурчал Гоша, зарываясь глубже в капюшон моей куртки. — Только сегодня они почему-то плачут. Или смеются? Мне не нравится этот новый микс. Требую вернуть старый, проверенный ужас!

— Тишина, — отрезал Велес, не оборачиваясь. Его голос был напряжённым, как струна.

В этот момент воздух над самой серединой «Шва» — тем местом, где сфера энергии ушла под брусчатку, — задрожал и пошёл рябью. Морозный узор расцвёл прямо в пустоте, сложившись в знакомый, леденящий душу символ — стилизованную снежинку Мораны. Она висела в воздухе несколько секунд, излучая тихий, зовущий зуд прямо в мозг, а затем растаяла.

Это было приглашение. Вызов.

Велес медленно выпрямился. Его лицо было маской из вечной усталости и гранита, но я увидела, как сжались его пальцы вокруг измерительного прибора.

— Она ждёт, — тихо сказала я.

— Она всегда ждёт, — он бросил прибор в ящик с инструментами. Звук был оглушительно громким в звенящей тишине. — Идём.

— Куда? Нам нужно стабилизировать…

— Ничего не нужно стабилизировать, пока она этого хочет, — он перебил меня, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на отчаяние. — Это не сбой. Это — послание. И адресовано оно мне.

Мы отошли от «Шва», оставив на посту озадаченных Стражей. Велес вёл меня не в академию и не в город, а вглубь парка, к старому, заброшенному гроту на берегу пруда. Воздух здесь был неподвижным и мёртвым. Летом это место облюбовали влюблённые, но сейчас, осенью, оно было пустынно и по-особенному безмолвно.

Внутри грота было темно и сыро. И… холодно. Не по-осеннему, а по-настоящему холодно. Дыхание стелилось белым паром.

Она стояла спиной к нам, рассматривая облупившуюся штукатурку на стене. На ней было простое платье цвета зимнего неба, и от неё исходил тот самый, знакомый морозный свет.

— Я помню, ты любил такие места, — произнесла Морана, не оборачиваясь. Её голос был мягким, задумчивым, лишённым привычной ледяной скорлупы. — Тихие. Скрытые от глаз. Где можно было спрятаться от вечного шума Прави. От вечного света Ярилы.

Велес замер у входа, словча упираясь в невидимую стену. — Что ты хочешь, Морана? Твои игры с «Швом» могут порвать его. И тогда твоему «возвращению» придёт конец.

— Игры? — она наконец обернулась. Её лицо было удивительно спокойным, почти нежным. — Нет, мой старый друг. Это не игра. Это… напоминание. — Она сделала шаг вперёд, и иней запорошил каменный пол у её ног. — Ты чувствовал это сегодня? Эхо. Отголосок. Оно слабое, едва живое, но оно там.

— Что? — спросил я, не в силах молчать.

Её ледяные глаза скользнули по мне с лёгким презрением, будто заметив меня впервые, и снова уставились на Велеса. — Жизнь. Жизнь, которая когда-то билась здесь, — она прижала руку к своей груди. — Часть тебя. Часть меня. Наши дети, Велес. Они не просто остались в Прави. Они заперты. Ярила использует их. Как батарейки для поддержания своего увядающего великолепия. Как заложников.

Сердце у меня упало. Велес не пошевелился, но я увидела, как побелели его костяшки на сжатых кулаках.

— Врешь, — выдавил он. Но в его голосе не было уверенности. Была старая, изъеденная болью надежда. И страх.

— Я бы могла, — она грустно улыбнулась. — Но нет. «Шов»… он не просто дыра. Он — трещина. И по нему, как по тончайшей ледяной нити, иногда просачиваются не только силы, но и чувства. Образы. Боль. Их боль, Велес. Я слышу её. Каждую ночь.

Она подошла к нему совсем близко, не обращая внимания на меня, будто нас с Гошей и не существовало. Её рука, бледная и изящная, поднялась, но не коснулась его. Она просто поводила пальцами в воздухе, и от них потянулись морозные узоры.

— Помнишь озёра в ирийских садах? Где мы скрывались после первой стычки с Ярилой? Ты вырезал им свистульки из коры. Сон учился свистеть, а у него не получалось, только смешной воздух выходил… Мороз рисовал на стёклах наших окон узоры, пытаясь повторить твои руны… Карна и Желя… они так хотели нам помочь, такие серьёзные, совсем как ты…

Она говорила тихо, почти ласково, и каждое слово было ударом ножа. Я видела, как каменеет Велес. Как его защита, его непробиваемая броня рассыпается в прах под напором этих воспоминаний.

— Они зовут, Велес. Не словами. Тишиной. Тишиной, которая громче любого крика. Ярила отрезал их ото всего. От силы, от мира… от нас. Они одни. Все эти века — одни.

Слёзы — не из воды, а из замёрзшего света — покатились по её щекам и разбились о камень с тихим, хрустальным звоном.

— Я не прошу тебя помочь мне разрушить этот мир. Я прошу тебя помочь мне спасти наш. Единственный шанс — сделать «Шов» не заплаткой, а воротами. Не для вторжения. Для прорыва. Один точечный удар — и мы сможем вырвать их из лап Ярилы. Мы сможем забрать их домой.

Она наконец коснулась его руки. Лёд мгновенно пополз по рукаву его куртки, но он не отдернул её. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война. Бог долга и хранитель миров против отца, веками заглушавшего свою боль.

— Ты… ты уверена? — его голос был хриплым шёпотом, голосом сломленного мужчины, а не могущественного бога.

— Я чувствую это каждой частичкой своего существа, — прошептала она в ответ, приближая своё лицо к его. Их лбы почти соприкоснулись. — Они там. Они страдают. И только мы с тобой можем это остановить. Мы — их родители. Разве наш долг — не перед ними в первую очередь? Разве ради них нельзя рискнуть этим… этим жалким подобием мира?