Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Глава 5. Сны разбитых богов и бодрствование тактического попугая

Тишина в моей комнате после возвращения из грота была густой, липкой и абсолютно обманчивой. Стоило прислушаться — и в ушах все еще стоял леденящий душу шепот Мораньи, а в память впивались острые осколки ее слов. «Ты их убийца». Воздух, кажется, так и не отогрелся, продолжая пахнуть морозной пылью и запредельной болью.

Я сидела на кровати, сжимая в пальцах чашку с чаем, который Лев вручил мне у входа в академию со взглядом, полным непрошеной жалости. Я его ненавидела. Ненавидела этот чай, эту жалость, эту всю ситуацию. Чашка была холодной. Как и все вокруг.

Гоша, нарушив наконец свое редкое молчание, похаживал по спинке стула, нервно пощелкивая клювом.
— Ну что, подведем итоги, — проскрипел он, и в его голосе не было обычного пафоса, лишь усталое, вынужденное циничное резюме. — Ледяная сучка мастерски надавила на больное место нашему боссу. Босс, судя по всему, на грани нервного срыва с элементами тотального саморазрушения. Мы сидим тут с холодным чаем и выражением лиц как у пациентов дешевого психдиспансера. А где-то там, под нами, пульсирует дыра в реальности, которая, напомню, теперь наша с тобой прямая ответственность. План действий есть? Или просто продолжим сидеть в атмосферной депрессии?

— Гош, замолчи, — выдохнула я, закрывая глаза. Но он был прав. Агонизировать над чужой, пусть и страшной, болью было роскошью, которую мы не могли себе позволить. Морана не стала бы ждать.

— Замолчать — это не план! Это капитуляция! Я требую оперативного совещания! И компенсации за моральный ущерб в виде стресса, полученного от просмотра божественной мыльной оперы без моего согласия!

Внезапно дверь в комнату с тихим щелчком отворилась. На пороге стоял Велес. Он не стучал. Он просто вошел. И выглядел… пустым.

Он был бледен, как мел, под глазами залегла густая тень, словно его за ночь вывернули наизнанку и не совсем аккуратно запихнули обратно. Но самое страшное — его глаза. В них не было ни привычной усталости, ни привычной власти. В них была дыра. Та самая, что зияла теперь под Красной площадью.

— Собирайся, — произнес он голосом, лишенным всяких интонаций. Голосом робота, зачитывающего погодный прогноз в аду. — Дежурство. «Шов» нестабилен. Казимир передал, что фиксируют всплески. Похожие на те, что были перед… визитом.

Он даже не назвал ее имени.

— Ты… в порядке? — глупо спросила я, поднимаясь.

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, не хочет ли он присоединиться к балету.
— Порядок — это роскошь. У нас его нет. Есть работа. Идем.

Он развернулся и вышел в коридор, не дожидаясь ответа. Я, бросив чашку на стол, бросилась за ним, на ходу накидывая куртку. Гоша с проклятием взлетел мне на плечо.

— Видишь? Видишь? Он уже в режиме «заткнись и работай». Классика мужского избегания эмоций! Я читал об этом в журнале «Психология для пернатых»! Теперь он будет трудоголить до тех пор, пока либо «Шов» не взорвется, либо он сам не рухнет!

Велес шел впереди быстрыми, резкими шагами. От него по-прежнему веяло холодом грота. Стражи, которых мы встречали в коридорах, отскакивали от него, как от прокаженного, чувствуя исходящую от него бурю.

Мы вышли на поверхность тем же потайным ходом. Ночь была холодной и ясной. Воздух звенел от мороза, но этот звон был мертвым и пустым по сравнению с тем, что творилось вокруг «Шва».

Еще за несколько метров до невидимой границы периметра я почувствовала это. Не гул. Не вибрацию. Это было похоже на… стон. Глухой, протяжный, полный такой тоски, что слезы сами наворачивались на глаза. Он исходил не из ушей, а прямиком из мозга, из костей.

Казимир и его люди стояли поодаль, лица их были напряжены. Они смотрели не на землю, а в пустоту перед собой, словча пытаясь удержать невидимую стену, которая вот-вот могла рухнуть.

— Что происходит? — спросила я, подходя к Велесу.

Он не ответил. Он смотрел на эпицентр, и в его пустых глазах что-то шевельнулось. Не осознание. Словча сработал древний инстинкт. Он поднял руку, и его посох сам materialized в его ладони с тихим свистом рассекаемого воздуха.

— Он не нестабилен, — наконец произнес Велес, и его голос был чуть более живым, окрашенным профессиональным интересом. — Он… плачет.

— Кто? «Шов»? — не поняла я.

— Нет. То, что в нем. Отголоски. Они усилились после… вчерашнего. Мои эмоции. Ее эмоции. Они будто подлили масла в огонь.

И тут я это почувствовала сама. Сквозь всеобщую тоску пробивалось что-то знакомое. Обрывки. Вспышка — смех ребенка. Другой. Звонкий, беззаботный. И тут же — ледяной ужас одиночества. Чувство, что тебя забыли. Предали.

— Дети… — прошептала я, и у меня перехватило дыхание. Морана не врала. Она говорила правду. Их боль была реальной. И она лилась прямо из-под земли, усиленная и искаженная «Швом».

Велес замер. Его лицо исказилось гримасой боли. Он услышал то же самое. И на этот раз его броня не выдержала. Он сделал шаг вперед, к границе, его рука с посохом дрогнула.

— Стой! — крикнул Казимир. — Нельзя! Энергия хаотична! Она может…

Но Велес его не слушал. Он был там, в своем прошлом. Он протянул руку, словча желая прикоснуться к этим призрачным звукам, утешить их.

И «Шов» ответил.

Воздух над брусчаткой вздыбился. Невидимая стена, удерживаемая Стражами, затрещала. Из самого центра, из точки, где ушла под землю сфера, вырвался… не свет. Не тьма. Это было нечто иное. Проекция. Призрачный, мерцающий образ.

Маленькая комната. Стены из светлого дерева. За окном — не московская ночь, а какие-то незнакомые, слишком яркие звезды. И двое детей. Мальчик и девочка, лет пяти. Они сидели на полу, что-то строили из кубиков, которые светились изнутри мягким светом. Они что-то оживленно обсуждали на непонятном, мелодичном языке. Они были живыми. Реальными.

Их образ дрожал, мерцал, как плохая голограмма, но их смех был таким же чистым и звонким, как тот, что я слышала в «Шве».

Велес застыл, словча пораженный молнией. Он смотрел на них, и на его лице было написано такое немое, всепоглощающее страдание, что я отвернулась.