Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Глава 7: Розовая чума и божественный трёп

Утро началось с того, что по академии пробежался слух: «Шов» сошёл с ума и начал размножать гламур. И, как это обычно бывает со слухами, он был чудовищно преувеличен, но в самой своей сути — чудовищно правдив.

Пока я пыталась стряхнуть с себя розовую пыльцу, пахнущую дешёвым зефиром и тоской по восьмидесятым, Лев с энтузиазмом дохлого мамонта пытался спасти свой бедный мох от агрессивных объятий подделки.

— Он его душит! — возопил он, пытаясь аккуратно отлепить фальшивый побег от настоящего. Фальшивый мох в ответ выпустил новый побег и нежно погладил Льва по щеке, оставив на коже розовый, блестящий след. — Ой! Он липкий!

— Поздравляю, — безжалостно констатировал Велес, смотря на это действо с выражением человека, который вот-вот начнёт чистить вселенную пламенем. — Ты завёл себе межпространственного поклонника. Думаю, он будет ревновать тебя к твоим травам.

В дверях замаячила испуганная физиономия практиканта Филлипа, но, увидев нас в облаке розовой мишуры и Льва с блестящей щекой, он просто издал тонкий пищащий звук и ретировался.

— Нужно локализовать заражение, — сказала я, пытаясь взять на себя роль голоса разума, хотя сама была покрыта блёстками, как новогодняя ёлка. — Лев, твой мох… он живой? Он может бороться?

— Он… э… теоретически да! — заявил Лев, но по его голосу было слышно, что теория резко расходится с практикой. — Ему просто нужна поддержка! Энергетический импульс!

— Импульс? — переспросил Велес, и в его глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который обычно предшествовал чему-то разрушительному. — Я могу дать импульс. Один хороший разряд, и от твоего поклонника и его творения останется лишь оплавленное пятно на полу. И, возможно, дыра в реальности размером с туалетный столик твоей тётушки. Но это уже мелочи.

— Нет! — почти хором крикнули я и Лев.

— Я имел в виду импульс жизни! — поспешно уточнил Лев. — Чистой, солнечной энергии! Как удобрение!

— Ага, чтобы этот розовый кошмар стал расти ещё быстрее? — язвительно заметил Велес. — Прекрасный план. Давай ещё споём ему колыбельную. Или станцуем ламбаду. Может, он от стыда сдуется.

Пока они препирались, я закрыла глаза, пытаясь отсечь истерику Льва, сарказм Велеса и назойливый шепоток из кабинета 304 о том, что «Дейенерис точно сядет на Железный Трон». Я сосредоточилась на «ручейке». Не на его творении, а на него самого. Что он чувствовал? Не злобу, не агрессию. Это было… любопытство. Как у ребёнка, который разобрал будильник, чтобы посмотреть, как он тикает. И ещё — одиночество. Жгучее, всепоглощающее.

— Ребята, — тихо сказала я. Они не услышали. Велес уже достал из складок плаща маленькую, потрёпанную книжицу с заголовком «Тактическое подавление малых аномалий для чайников» и угрожающе её листал.
— Я сказал, что нужно петь мантры? Нет! Я говорил о гармоничном резонансе!
— А я о том, что иногда лучшая гармония — это хорошо приложенный ботинок к энергетическому узлу!

— РЕБЯТА! — крикнула я так, что даже Гоша, пролетавший мимо двери с веником в лапах, вздрогнул и уронил его. Оба обернулись ко мне. — Он не злой. Ему скучно. И одиноко. Он увидел новую игрушку — мох — и просто… скопировал её. Пытается с нами поиграть. Как щенок, который принёс вам разодранную туфлю. Он не хотел зла, он хотел взаимодействия.

Наступила тишина. Лев смотрел на меня с внезапным интересом. Велес — с тяжёлым, неверующим вздохом.

— И что ты предлагаешь? — спросил он. — Поиграть с ним в покер? Или спуститься вниз и погладить его по головке, сказав «хороший Шов»?

— Почему бы и нет? — огрызнулась я. — Только без спускания вниз. Мы же договорились, что ты больше не предлагаешь спускаться в преисподнюю, как в подвал за картошкой? Мы пытаемся до него «достучаться». Он откликается на эмоции. На сильные. Наша ругань — это тоже сильная эмоция. Может, он её и копирует, как тот мох.

— То есть ты предлагаешь нам… перестать ругаться? — Лев произнёс это с такой искренней, неподдельной болью в голосе, будто я предложила ему отрезать руку.

— Нет, — у меня родилась идея. Гениальная. Идиотская. Как и всё гениальное в этом мире. — Я предлагаю дать ему другую игрушку. Такую же яркую, эмоциональную, но… управляемую. Нечто, что он захочет копировать, но что не будет при этом взрывоопасным, липким или спойлерящим.

— И что это, по-твоему? — поинтересовался Велес, всё ещё скептически прищурившись.

Я ухмыльнулась.
— Гоша.

Сказать, что они оба онемели — ничего не сказать. Они остолбенели, как два изваяния, посвящённые «Безумным планам Вари номер сто три».

— Мой попугай, — пояснила я, словно это было самое очевидное решение в мире. — Он — ходячий, летающий концентрат хаоса, глупости и непредсказуемости. Идеальный образец для подражания. Если «Шов» начнёт копировать Гошу, он будет генерировать не розовые сопли, а… ну, я не знаю. Наклейки с сердечками. Или повторять глупые фразы. Это же лучше, чем спойлеры к сериалам, правда?

— Допустим, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнёс Велес. — А если он скопирует его привычку воровать всё блестящее? Мы проснёмся в мире, где все вилки, ложки и пульты от телевизора провалились сквозь землю.

— Рискнём, — сказала я с решимостью, которой не чувствовала. — Лев, твой мох… он может быть проводником? Чтобы направить внимание «Шва» не на себя, а на… э… образ Гоши?

Лев, казалось, уже видел в этом вызов своей мужской состоятельности.
— Может! — заявил он с прежним энтузиазмом. — Я могу настроить его не на поглощение, а на трансляцию! Сделать его… телевизором для аномалии!

— Боги, — простонал Велес, потирая переносицу. — Я сижу в бойлерной, покрытый розовыми блёстками, и мы обсуждаем создание развлекательного канала для воплощённого небытия. Моя жизнь достигла дна. И это дно липкое и пахнет конфетами.

Но возражать он не стал. Просто отошёл в сторону, давая нам пространство для воплощения идиотизма.

Лев принялся шептать над своим несчастным мхом, втыкая в землю кристаллы и рисуя вокруг горшка какие-то зелёные руны. Я же закрыла глаза и начала звать. Не голосом. Тем самым внутренним чувством, что связывало меня и мою птицу с того момента, как я подобрала его на улице, полузамёрзшего и ругающегося матом на трёх языках.