Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Глава 8: Ледяные сети и сладкий яд надежды

Идиллия с Гошей-гуру длилась ровно до вечера. Академия потихоньку возвращалась к подобию нормы: грибы в 304-м кабинете перестали спойлерить и перешли на народные частушки, розовые блёстки исчезли, а мох Льва, окрепший и довольный, теперь мирно сосуществовал со своим розовым двойником, который усердно, хоть и коряво, пытался медитировать под руководством нового духовного лидера.

Я решила прогуляться до библиотеки — проверить, не проросло ли где в отделе древних фолиантов что-нибудь нежелательное, и заодно подышать воздухом, который не был пропущен через фильтры божественного сарказма и птичьих амбиций.

Тишина в коридорах была обманчивой. Обычная академическая суета схлынула, но её сменила другая, тревожная вибрация — будто вся школа затаилась и прислушивается. К гулу «Шва». К напряжению между фракциями. К тихим шагам Мораны по ледяным чертогам её крыла.

Я свернула в короткий коридор, ведущий к запасному выходу в старый сад. Здесь пахло пылью, старой бумагой и… миндалём? Сладковатый, горьковатый запах витал в воздухе, и я замедлила шаг, насторожившись. Это пахло не академией. Это пахло чужой магией.

Я обернулась, чтобы уйти, но было уже поздно.

Воздух позади меня сгустился и застыл, превратившись в сияющую, переливающуюся инеем стену. Я рванулась к другому концу коридора — там то же самое. Ловушка. Элегантная, тихая и смертельно холодная.

Из самой стены, медленно, как призрак, выступила высокая, величественная фигура. Платье цвета лунного света и воронёной стали, волосы — белоснежный водопад, убранный ледяными шипами. Морана. Она не выглядела злой. Она выглядела… уставшей. И безмерно, неизмеримо печальной.

— Варвара, — её голос был тихим, без единой нотки угрозы, но от него по коже бежали мурашки. — Нам нужно поговорить. Без его… вмешательства. — Она чуть заметно поморщилась, говоря о Велесе.

— Разговор обычно не начинают с ловушек, леди Морана, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. Я чувствовала леденящий холод, исходящий от неё, но это был не холод смерти. Это был холод вечной зимы, вечного ожидания.

— Простые просьбы на тебя не действуют. Ты слишком много времени проводишь с ним. Переняла его прямолинейность. — Она сделала лёгкий жест рукой, и стены из инея расступились, образуя портал в сияющей мгле. За ним виднелось не её ледяное крыло, а что-то иное — интерьеры старинного, богатого особняка, застывшие во времени. — Пройдём. Здесь нас не потревожат. Это моё… личное место.

Что было делать? Бороться? Кричать? Велес был далеко, Лев — со своим мхом, Гоша — в роли просветлённого гуру. У меня не было выбора. Я шагнула в портал.

Мы оказались в огромной гостиной. Всё здесь было застывшим, идеально сохранившимся, но покрытым тончайшей, словно сахарная пудра, изморозью. На полках стояли книги в кожаных переплётах, на столе — серебряный сервиз, будто ждавший гостей сто лет назад. И повсюду — портреты. На одном из них — она, Морана, но улыбающаяся, с сияющими глазами. Рядом с ней — Велес. Не тот угрюмый бог, которого я знала, а другой — с беззаботным смехом, с горящим взглядом. Они смотрели друг на друга. И между ними на портрете была такая страсть, такая близость, что у меня заныло сердце.

— Садись, — Морана указала на кресло у камина, в котором тлели не дрова, а призрачные, холодные огни. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Сегодня нет.

— Почему я должна вам верить? — спросила я, оставаясь стоять.

— Потому что мы любим одного и того же бога, — её слова прозвучали так просто и так страшно, что у меня перехватило дыхание. — Пусть и по-разному. Ты — как щенок, подобранный на улице. Ты видишь в нём силу, защиту, мудрость. Ты благодарна ему. И это мило.

Она подошла к портрету, провела рукой по заиндевевшему холсту.

— Я же любила его, когда он был другим. Не сломленным. Не виноватым. Не прячущимся за маской цинизма и чёрного юмора. Я любила его солнцем. А он любил меня — своей луной. Мы были равны. Мы были единым целым. — Она обернулась ко мне, и в её глазах плескалась такая бездна боли, что я невольно отступила на шаг. — А что ты можешь ему предложить, девочка? Несколько десятков лет своей мимолётной жизни? Свою маленькую магию, которая и магией-то назваться не может? Свой… уют?

Она сказала это слово с такой лёгкой насмешкой, что мне стало жарко от обиды.

— Он сам сказал, что нашёл в этом силу, — выдохнула я.

— Он нашёл отвлечение! — голос Мораньи впервые зазвенел, как лёд под грузом. — Новую игрушку, чтобы не думать о том, что он потерял! О том, что мы потеряли! — Она приблизилась ко мне, и холод от неё стал обжигать. — Он говорит тебе о наших детях? О Сне и Желе? О том, какими они были? О том, как они звали его «папой» и висели у него на шее, когда он возвращался из странствий?

Я молчала. Нет. Об этом он не говорил. Только намёки. Только тени прошлого.

— Он не говорит, — она уловила моё замешательство, и её тон стал мягче, почти жалостливым. — Потому что это больно. Потому что он винит себя. И потому что ты не поймёшь. Ты не поймёшь, что значит прожить тысячу лет в ожидании. Что значит знать, что твои дети там, в Прави, запертые Ярилой, и каждый их крик, каждый вздох отзывается в тебе вечностью тоски.

Она снова посмотрела на портрет.

— Он пытается быть сильным. Делать вид, что принял выбор. Что защита этого жалкого мира важнее. Но я вижу, как он мучается по ночам. Я чувствую его боль через «Шов», который стал нашим общим проклятием и… нашим общим шансом. Он просто боится надеяться. Боится снова поверить в то, что мы можем всё исправить.

— И что вы предлагаете? — спросила я, чувствуя, как подступает тошнота от её слов. Они были как сладкий, смертельный яд. — Разрушить всё здесь? Чтобы вернуть своё?

— Я предлагаю спасти наших детей! — страсть ворвалась в её голос, сделав его пронзительным и хрупким. — «Шов» — это не просто угроза, Варя! Это дверь. Мост. Но чтобы пройти по нему, чтобы вытащить их оттуда, не разрушая этот мир, нужен ключ. Нужна… стабилизация. Контроль. Тот контроль, который есть у тебя.