Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Глава 13: Шов, что заживает

Прошёл месяц. Академия «Велесов Круг» была на осадном положении, но уже не из-за угрозы извне, а из-за скорби, что висела в её стенах тяжёлым, неподвижным воздухом.

Велес не покидал своей башни. Говорили, он сидел в темноте и смотрел в одну точку. Что он не говорил ни с кем. Что ожоги на его руках не заживали, будто боль была единственным, что связывало его с реальностью.

Лев взял на себя руководство академией. Он был жёсток, эффективен и безжалостен, особенно к тем, кто хоть как-то симпатизировал Моране. Он не прощал слабостей. Он не прощал ошибок. И он никогда не говорил о Велесе. Никогда.

Гоша жил в библиотеке, на полке с книгами по кофеварению. Он почти не говорил. Иногда он брал в клюв семечку, смотрел на неё и откладывал в сторону. Он не пел, не кричал, не матерился. Он просто сидел и ждал. Хотя чего он ждал — не знал никто.

А Шов… Шов заживал.

Там, где был выжженный круг, теперь лежал обычный, ничем не примечательный камень. Тёплый на ощупь. И от него по полу расходились не ледяные трещины, а тонкие, почти невидимые золотистые жилки. Они пульсировали ровно, мягко, убаюкивающе.

Шов больше не был раной. Он стал шрамом. Памятью. И частью города.

Как-то раз ночью Велес вышел из своей башни. Он был худ, бледен, движется как призрак. Он прошёл через спящую академию и спустился в главный зал. Он подошёл к тому самому камню и опустился перед ним на колени.

Он молча смотрел на него долго-долго. Потом протянул руку, чтобы коснуться… и отдернул её. Он не мог. Боль была всё ещё слишком сильна.

— Прости, — прошептал он в тишину. Это было так тихо, что слова едва долетели до стен. — Прости, что не сберёг. Прости, что не был достаточно сильным. Прости…

Из темноты на камень спрыгнул Гоша. Он посмотрел на Велеса своими умными, печальными глазами.
— Она бы не стала винить, — хрипло сказал попугай. — Она понимала. Она всегда всех понимала.

Велес вздрогнул и поднял на него глаза. В них впервые за месяц появилось что-то живое. Невыносимая боль. Но живая.
— Почему? — спросил он, и его голос был обрывком самого себя. — Почему она это сделала?

— Потому что любила, — просто сказал Гоша. — Любила этот дурацкий мир. И любила тебя. И даже её, дуру ледяную. Она всех любила. Вот и всё.

Велес снова опустил голову. Его плечи снова задрожали.

Гоша подошёл к нему поближе и ткнул клювом в его обожжённую руку. Нежно.
— Хватит, — сказал попугай. — Хватит плакать. Она этого не любила. Она любила, когда ты смеялся. Своим противным, язвительным смехом.

Велес не засмеялся. Но он перестал плакать. Он поднял голову и снова посмотрел на камень. На золотистые жилки, что расходились от него.

— Она здесь, — прошептал он. — Часть её. Часть Шва. Часть города.

Гоша кивнул.
— Да. И будет здесь. Пока город стоит. А он простоит. Я за этим прослежу.

Он сказал это с такой уверенностью, что Велес невольно улыбнулся. Это была не улыбка счастья. Это была улыбка принятия. Принятия боли, которая никогда не уйдёт. Принятия долга, который теперь был вдвойне тяжек. Принятия того, что жизнь, пусть и сломанная навсегда, должна продолжаться.

Он медленно поднялся. Встал во весь свой рост. Он всё ещё был богом. Богом с разбитым сердцем. Богом пепла и шрамов. Но он был жив.

Он посмотрел на Гошу.
— Пойдём, — сказал он. — Нам есть за чем следить.

И они пошли — бог и попугай — по тихим коридорам академии, оставляя за спиной тёплый камень, что пульсировал ровно и тихо, как второе сердце мира, который они поклялись защищать. Ради неё.