Контракт с Велесом, или Ведьмины каникулы

Эпилог: Пробуждение в золотой клетке

Сознание возвращалось медленно, нехотя, будто продираясь сквозь толстый слой ваты и пепла. Первым пришло ощущение — не боли, а странной, непривычной лёгкости. Словно всё моё существо состояло из воздуха и света. Потом — запах. Не городской пыли, кофе и озонящегося «Шва», а чего-то незнакомого: сладковатого, как мёд, и свежего, как ветер после грозы, но без намёка на влажность.

Я открыла глаза. И замерла.

Надо мной было небо. Но не московское, не пасмурное и не ясное, а… сияющее. Без солнца, без луны, просто ровное, золотисто-лазурное сияние, исходящее отовсюду и ниоткуда одновременно. Я лежала на чём-то мягком и упругом, похожем на мох, но переливающимся, как шёлк.

Я попыталась сесть. Тело слушалось с трудом, было ватным, чужим. Я была цела. Невредима. Но я чувствовала… пустоту. Там, где всегда жила связь с камнем, с Швом, с городом — была тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. Меня охватила паника. Я отрезана. Я одна.

— Она приходит в себя, — прозвучал тихий, мелодичный голос.

Я рванула головой на звук. Рядом, на таком же переливающемся моху, сидели двое детей. Мальчик и девочка. Они смотрели на меня широко распахнутыми глазами — не испуганными, а полными бесконечного любопытства и… жалости. Я узнала их. Сон и Желя. Но на портрете у Мораньи они были другими — сияющими, беззаботными. Сейчас же в их взглядах таилась глубокая, недетская усталость, а их лица были бледны и почти прозрачны.

— Где я? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно.

— В Прави, — ответил мальчик, Сон. Его голос был похож на тихий перезвон хрустальных колокольчиков. — В Чертогах Утраченного Времени. Это… безопасное место.

— Безопасное? — я с горькой усмешкой огляделась вокруг. Мы находились в ротонде без стен, окружённой садом из деревьев с серебряными листьями и золотыми плодами. Всё было идеально, красиво и мёртво. Ни дуновения ветра, ни пения птиц. Только тихий, навязчивый гул самой реальности. — Это тюрьма.

Девочка, Желя, кивнула, и в её глазах блеснули слёзы.
— Наша тоже. Мы не могли тебя оставить. Ты… ты гасила свет. Ты была вся такая яркая и тёплая. Мы ухватились. И он нас отпустил.

— Кто отпустил? — спросила я, чувствуя, как сердце замирает.

— Ярило, — раздался новый голос, холодный и усталый.

Из-за деревьев вышла Морана. Но это была не та неистовая, ослеплённая яростью богиня. Её белые волосы были распущены, на её великолепном платье виднелись следы опаления и разрывы. Она шла, слегка пошатываясь, опираясь на обломок своего ледяного циркуля. Её красота теперь была красотой разбитой вазы, склеенной из осколков.

— Он получил то, что хотел, — продолжила она, садясь на мох напротив меня. Её движения были лишены прежней грации. — Всплеск энергии. Чистый, неразбавленный ужас и самопожертвование из нашего мира… это был пир для него. Он насытился. И на время оставил нас в покое. Пока не проголодается снова.

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было ненависти. Была усталость. И сложное, невысказанное чувство, похожее на признательность.
— Ты спасла не только их, — она кивнула на детей. — Ты спасла и меня от него. От моего безумия. Я… я не видела. Не понимала, что творю.

Я молчала, не в силах найти слов. Враги. Мы должны были быть врагами. А она сидела напротив и говорила со мной как… как с равной? Как с единственным человеком, который понимал, что произошло.

— Мы все — пешки в его игре, — тихо сказала Морана. — Он спровоцировал наш исход в Явь. Он стравливал нас. Он выращивал нашу боль, как садовник выращивает ядовитые плоды, чтобы потом сорвать и съесть. А я… я так хотела вернуться домой, что соглашалась на всё.

— Почему? — выдохнула я. — Почему он это делает?

— Скука, — раздался ещё один голос, низкий, насмешливый и обжигающе холодный.

Из-за спины Мораньи появились двое других. Девушка и парень. Девушка — худая, угловатая, с чёрными, колючими волосами и глазами цвета зимней грозы. На её бледном, измождённом лице играла надменная, болезненная ухмылка. На шее — тонкий шрам, похожий на след от удара молнии. Парень — высокий, мощный, с волосами цвета воронова крыла и глазами, холодными, как глубины янтаря. Его руки были сжаты в кулаки, и от них струился лёгкий морозный пар.

— Яриле наскучил его идеальный, неизменный мир, — сказала девушка, подходя ближе. Её голос скрипел, как колющийся лёд. — Ему нужны зрелища. Сильные эмоции. Боль, страх, отчаяние… это для него как редкое вино. А мы — его личные клоуны, обязанные его веселить.

— Карна, Мороз, — с упрёком сказала Морана, но без настоящей злости. — Не пугай её.

— Она уже мёртвая, матушка, — парировала девушка по имени Карна. — Чего её пугать? Или почти мёртвая. Трудно сказать. Ты вся какая-то полупрозрачная, знаешь ли.

Я посмотрела на свои руки. Она была права. Контуры тела были размыты, будто я призрак.

— Ты не умерла, — сказал парень, Мороз. Его голос был глухим, как подземный гул. — Ты… растворилась. Стала частью разрыва. Но дети вытащили тебя. Вместе с частью энергии того мира. Ты здесь, но твоя связь с Явью… при тебе. Как шрам.

Я закрыла глаза, пытаясь ощутить эту связь. И далеко-далеко, на дне сознания, я почувствовала слабый-слабый отзвук. Тихую, знакомую пульсацию. Как далёкий радиосигнал из дома. Это был Шов. Это был город. Они были живы. И Велес… я не чувствовала его. Только огромную, всепоглощающую пустоту там, где раньше была его сила.

— Он жив, — сказала Морана, словно угадав мою мысль. Её голос дрогнул. — Я… чувствую его боль. Оттуда. Она такая сильная, что даже здесь её слышно.

— Он плачет, — прошептала Желя, обнимая себя за плечи. — Папа плачет.

У меня сжалось горло. Я представила его — одного, с разбитым сердцем, с чувством вины, в опустевшем мире.

— Мы должны вернуться, — сказала я, пытаясь встать. Моё эфемерное тело едва слушалось.

— Куда? — с горькой насмешкой спросила Карна. — В свой уютный мирок, который чуть не взорвался из-за нашей семейной разборки? Милый, он тебя даже видеть не захочет. Ты — напоминание обо всём этом. О его потере. О его провале.