Контроль не вернуть

ГЛАВА 1-ГРОМ

После войны всегда остаётся запах. Не пороха. Не крови. Пустоты. Она въедается во всё: в стены, в одежду, в кожу. Садится в лёгкие и остаётся там даже после того, как стрельба давно закончилась, а вокруг снова тихо. Особенно когда тихо.

Я сидел в машине напротив консерватории почти час. Двигатель работал на холостых. Дворники лениво гоняли дождь по стеклу, больше размазывая воду, чем убирая её. По капоту стекали струи, в них ломались огни ночного города. На пассажирском сиденье лежал телефон. На экране всё ещё висело одно и то же голосовое. Последнее, что мы получили от Асии. Я снова нажал воспроизведение.

— Пожалуйста… не ищите меня.

Тихий вдох. Потом тишина. Три секунды. Всего три. А у меня они уже двое суток не выходили из головы. Я выключил запись слишком резко. Телефон ударился о сиденье. Две ночи. Две недели с тех пор, как Асия исчезла, как подорвалась база Север.

С тех пор, как узнала правду о Вольской. О «Севере». О Мире как Объекте Ноль. О том, кем на самом деле была её мать в этой системе. Вольская сделала с ней то, чего не смог ни один наш враг. Сломала. Не оружием. Не пытками. Правдой.

Мы не знали, где она. Не знали, что с ней. Не знали, в каком она состоянии. Знали только одно: она была рядом с Вольской и та помога ей сбежать, но при этом успела рассказать ей всё.

Про систему. Про базу «Север». Про людей, которых она уничтожила. Про Мирона. Про Миру. Про то, почему Миру называли Объектом Ноль. Про себя. Про то, кем была женщина, которая дала Асии жизнь. И дело было уже не только в семейной боли. Асию искали не просто как сестру Шаха. Её искали как дочь Вольской. Как живую память. Как свидетельницу. Как человека, который мог знать слишком много, даже если сама ещё не понимала, что именно запомнила.

Для девушки, которая всю жизнь держалась за музыку и верила, что в людях всё равно есть что-то живое, это был не просто удар. Это было как снять кожу. Я слишком хорошо понимал, что после такого прежней не возвращаются.

Телефон завибрировал. Шах.

— Да.

Несколько секунд в трубке было только дыхание. Ровное. Слишком ровное. У Мирона это всегда значило одно: он на краю.

— Что-нибудь?

Я посмотрел на окна третьего этажа. Консерватория давно закрылась, но в одном кабинете всё ещё горел свет. Асия часто оставалась там после занятий. Если ей было плохо, она шла к роялю. Всегда. Я знал эту привычку.

Знал, как она исчезала не громко, не демонстративно, а тихо — будто старалась не занимать собой места. Знал, где она могла спрятаться, когда ей становилось трудно дышать. Знал, как она молчит, когда внутри всё рушится. Не плачет. Не просит. Просто уходит туда, где можно положить пальцы на клавиши и сделать вид, что мир ещё держится на звуке.

— Нет.

Тишина. Я знал Мирона достаточно давно, чтобы слышать в этой тишине всё, что он не говорил. Бессонницу. Ярость. Страх. Вину.

— Пастырь проверил квартиры?

— Все.

— Вокзал?

— Да.

— Аэропорт?

— Да.

— Подруг?

— Да.

Он замолчал. Когда Мирон молчал слишком долго, внутри у него происходило что-то, что он не собирался показывать никому.

— Это моя вина, — сказал он наконец.

Я сильнее сжал руль.

— Нет.

— Я должен был рассказать ей раньше.

— Возможно.

— Я должен был не подпускать к ней Вольскую.

— Да.

Тяжёлый выдох.

— Я должен был защитить её.

На это я ничего не ответил. Потому что думал почти то же самое. Только про себя. Я должен был проследить. Должен был заметить раньше. Должен был быть рядом. Мирон доверял мне больше, чем кому-либо. Особенно когда дело касалось Асии. И я всё равно её потерял.

— Найди её, Гром, — тихо сказал Шах.

Это был не приказ. Просьба. Редкая. Личная. От такого голоса становилось хуже, чем от крика.

— Найду.

Связь оборвалась. Я опустил телефон и снова посмотрел на окна консерватории. С того дня, как я впервые увидел Асию за роялем, прошло пять лет. Ей тогда было шестнадцать. Большой свитер, собранные волосы, тонкие пальцы на клавишах. Она играла Рахманинова. Я ничего не понимал в классической музыке. Вообще ничего. Но до сих пор помнил, как в тот вечер весь дом будто притих. Будто в нём впервые за долгое время появилось что-то живое. Я запомнил не платье, не лицо, не какую-то красивую картинку. Руки.

Тонкие пальцы на клавишах. Слишком аккуратные для нашего дома. Голос, когда она потом спросила моё имя. Осторожный, но не испуганный. И это странное ощущение: передо мной человек, которого в нашем мире можно сломать одним неосторожным движением. Она подняла глаза и улыбнулась.

— Ты Гром?

Я кивнул.

— Мирон говорил, что ты страшный.

Я усмехнулся.