Координаты дождя. Арбузное лето в сентября

Глава 1. Запах чужого лета

Дождь не падал — он висел.

Мелкая водяная взвесь заполняла университетский двор, и сквозь неё мир выглядел как старая акварель, на которую пролили воду: контуры расплывались, краски смешивались, и только кое-где проступали острые детали — мокрая ветка, трещина в асфальте, окурок, прилипший к бордюру.

Студенты в прозрачных дождевиках двигались медленно, толкаясь зонтами. В этом рассеянном свете, под этим бесконечным дождём, они напоминали медуз — полупрозрачных, бесцельных, выброшенных на берег штормом и забытых отливом.

Влада сидела на мокрой скамейке у входа на филфак. Подложила под себя рюкзак — старый, с потёртыми лямками, внутри которого лежали две вещи: потрёпанный томик «Великого Гэтсби» к семинару по американской литературе (она прочла его дважды, но всё ещё не понимала, зачем Гэтсби смотрел на зелёный огонёк — зачем смотреть на то, до чего нельзя дотянуться?) и личный блокнот в твёрдой обложке, который она не показывала никому.

Дождь подбирался к рюкзаку. Уголки намокли. Скоро вода доберётся до блокнота — и тогда чернила поплывут, и все её аккуратные попытки упорядочить хаос превратятся в серую кашу.

Вода была тёмной, почти чёрной, но в ней отражалось небо — такое же тёмное, такое же серое. И где-то в глубине этого отражения, если присмотреться, можно было увидеть лицо Влады — строгое, бледное, с плотно сжатыми губами. Отражение казалось старше оригинала. У отражения были тени под глазами, которых в реальности ещё не было. Отражение знало что-то, чего Влада пока не понимала.

Она оторвала взгляд от лужи. Поправила шарф. Шарф колол шею — грубая шерсть, купленная в секонд-хенде, пахнущая чужим порошком и временем. Влада носила строгие вещи: серое пальто, чёрные перчатки, тёмно-синий шарф. Она хотела быть незаметной. Хотела слиться с городом, с осенью, с дождём.

Но запахи выдавали приближение того, кто не собирался сливаться ни с чем.

Сначала она почувствовала кокос. Дешёвый крем для загара «Белита» — тот самый, что продаётся в переходах метро, в киосках с яркими вывесками. Этот запах не имел ничего общего с Петербургом. Он был инородным, как ананас на снегу, как чайка над Невским.

А потом появился второй — сладкий, приторный, липкий. Арбузные леденцы. Те самые, что стоят копейки в «Пятёрочке», но пахнут августом, дачей, нагретой солнцем травой и детством, которого у Влады никогда не было.

— Я прогуливаю матан.

Тимофей плюхнулся на скамейку. Его гавайская рубашка — жёлтая, с алыми попугаями и зелёными пальмами — вспыхнула в сером дворе, как светофор в тумане. Под рубашкой — чёрная водолазка. Брюки мгновенно пропитались водой из лужи. Тимофей не обратил на это внимания

— Твои штаны промокнут, — сказала Влада, не поворачиваясь. Она смотрела в лужу, где отражение Тимофея улыбалось, хотя в реальности его лицо было серьёзным.

— Уже, — ответил он. — Будешь конфету?

Он протянул горсть красных леденцов, слипшихся в один комок. Ворсинки из кармана прилипли к ним, делая похожими на древний артефакт. Арбузные леденцы всегда липкие. Они всегда оставляют следы. Они всегда просачиваются наружу.

Влада посмотрела на ладонь. Потом на отражение в луже — где девушка с тёмными тенями под глазами уже тянулась за леденцом, хотя в реальности рука Влады оставалась неподвижной.

— Фу, — сказала она.

— Они вкусные. У них вкус лета. Помнишь август? Жара, дача, ты в сарафане, комары жужжат...

— У меня нет дачи.

— У меня тоже. Но конфеты-то есть.

Она вздохнула и взяла леденец. Он прилип к пальцам. Когда она положила его в рот, вкус действительно оказался летним — приторный, химический, но на секунду показалось, что дождь стал теплее. Что серое небо чуть-чуть отступило.

Тимофей достал телефон с треснутым экраном.

Трещина расходилась от левого верхнего угла, как молния, как карта несуществующей страны. Он уронил телефон, когда пытался сфотографировать закат с крыши общежития. Закат не получился, зато трещина росла красиво. Тимофей говорил, что это природный узор. Что трещины делают мир интереснее. Что через них видно то, чего не видно через целое стекло.

— Кому пишешь? — спросила Влада, хотя не хотела спрашивать.

— Антону. Смайлик клоуна. Он поймёт.

Тимофей убрал телефон и поднял лицо к небу. Дождь капал ему на лоб, на щёки, на ресницы. Капли собирались на ресницах крошечными линзами. Он не жмурился. Он смотрел в серую бесконечность так, будто видел там солнце.