Копельвер. Часть I

Глава 2. Лошадиная верность

Осень в Низинном Крае была в самом цвету. Вида любил пору, когда уже и не жарко, но еще и не холодно. Частенько он уезжал из Угомлика и вместе с Игенау бродил по лесу, смотря, слушая, нюхая и пробуя на вкус все, что попадалось им на глаза. Игенау был на три года старше Виды и уже успел побывать главным обходчим, но, несмотря на такую высокую должность, держался всегда просто и никогда не хвастался перед другом своим назначением.

Вида тоже мечтал однажды возглавить суровый лесной ход, но понимал, что ему еще рано даже думать об этом. Некоторых выбирали, когда им сравнивалось и двадцать, и двадцать три, а ему, Виде, едва исполнилось шестнадцать.

— Не кручинься! Придет и твое время, — уверял друга Игенау. — Вот увидишь! Два года как один миг пролетят, а потом и тебя на совет представят.

Испокон веков, с тех самых пор, когда первые оннарцы заселили черные от древней поросли холмы, обходчие занимали особое положение в Низинном Крае. Строившие дома прямо в лесу, а не близ спасительных стен замка окрестного господаря, они вызывали уважение и у крестьян с ремесленниками, и у знати. Лес был их вотчиной, и знали они его так же хорошо, как пастух знает свое стадо, звездочет – звезды на небе, а хардмар – свое войско. Они могли сказать, где растут целебные травы, где живут дикие пчелы, где из-под земли бьет теплая солоноватая вода, а где — чистая, родниковая, где берут начало узкие, но глубокие ручьи и где заканчиваются едва заметные тропы. Много чего должны были знать обходчие! Жизни не хватит, чтобы все выучить. А уж главным обходчим — господарем над остальными – и вовсе мог быть только тот, кто проник в тайны леса глубже других. Возглавить обходом мечтали все — и простые обходчие, жившие в лесу, и знатные господа, рожденные в каменных замках. И все они были пред советом равны — не мог недостойный стать верховодом. И хотя Вида таковым себя точно не считал, он понимал, что и другие тоже не промах.

Игенау выбрали главным в прошлом году. Сын простого охотника, он в свои девятнадцать был опытнее и ученее многих старцев. Игенау мастерски умел находить и читать метки, оставленные людьми и зверьем, и по ним брать след. Бросив взгляд на едва примятую траву или притоптанный снег, он мог рассказать, что за зверь здесь был да куда направился, бегом ли, шагом ли, болен он или здоров, голоден или сыт, в охоте или просто гуляет. Но даже с такими выдающимися умениями Игенау поставили главным лишь потому, что Ванора, которого все единогласно избирали каждый год, сломал ногу и всю осень и часть зимы сиднем просидел в своей избе. А Вида и вовсе ничем выдающимся похвастать не мог — ровно такой, как и все. Не хуже, но и не лучше.

— Эх, — вздыхал он. — Два года. А если и тогда не выберут?

Сейчас они исследовали тропку, прозванную охотниками Мреющей. Она и впрямь то показывалась, то исчезала в усыпанной листьями траве. Игенау нет-нет, да и прикладывался ухом к земле, а потом вскакивал и с озабоченным видом что-то бормотал под нос.

— Чего ты? — спросил его Вида.

— Сам не пойму, — почесал запачканную землей щеку Игенау. — Что-то сменилось. Земля глухо стучит, будто пустая внутри. Надо Ваноре сказать.

Вида тоже припал к земле и прислушался, но ничего, кроме своего дыхания, не услышал. Они отошли уже далеко от дома и приближались к месту, где лес словно распадался на два куска — живое редколесье и гиблое темнолесье. Даже самые опытные охотники туда не совались, ибо знали, что ни зверя, ни птицы там не водилось, а лесорубы даже в шутку не говорили о том, чтобы валить в темнолесье деревья. Эта часть леса, по слухам, была вотчиной бестелесных духов — теней прежних охотников и обходчих, нашедших свою смерть под тысячелетними деревьями, и нарушать их покой не дозволялось никому. Вида, слушаясь наказа Ваноры, никогда даже не подходил к темнолесью, но не из-за страха, а из почтения. Разве дух не имеет права на отдых? А уж духа-хранителя, защитника этого леса, и вовсе не нужно беспокоить по пустякам.

Они прошли еще чуть, теряя и находя тропинку, пока не уперлись в огромный дуб, перекрывавший собой ход дальше в чащу.

— Поворотили, — махнул рукой Игенау. — Домой.

За дубом стеной росли такие старые деревья, что казались выточенными из черного камня. От них несло гнилью, с веток сыпалась серая труха, а земля под ними была покрыта мертвым сухостоем. Вот оно, темнолесье!

Вернувшись на торную тропу, дошли до дома Игенау, стоявшего чуть вдали от дороги, ведущей в Угомлик. Мать Игенау, крупная шумливая баба, завидев друзей, бросилась месить тесто на пироги, коими славилась на весь окрест.

— Видочка! — заголосила она, как по покойнику. — Мелесгард-то надысь сказал, что тебя не узнать, а я не верила! Совсем птенцом улетал, а орлом вернулся!

И она потрепала его по щеке. Несмотря на то, что Вида был сыном знатного господина, матери Игенау он разрешал любые вольности. Она могла и отчитать его за долгие гулянья по лесу, и стегнуть хворостиной за ободранные ладони и порванные штаны, и по-матерински обнять. Вида любил ее как родную тетку и старался без нужды не расстраивать.

— Вот уж приятно слышать! — ответил он, усаживаясь за стол. — А мне ж самому такого не видно.

Игенау сел рядом.

— Слыхали вести? — спросила его мать, вымешивая тесто. — Я, почитай, токмо от Кьелепдаровых воротилась. Бедняга-хозяин волосы на голове рвет — евоный охотник средь бела дня сгинул.

— Везнай? — хором вскричали юноши.