Копельвер. Часть I

Глава 8. Одинокий уступ

Лето преобразило Даиркард, шумный, крикливый и яркий южный град. Ярмарки и базары проходили теперь каждый день, и столица Нордара так и переливалась красками, словно большой диковинный цветок.

Уульме, хотя достаточно жил здесь, все никак не мог привыкнуть к тому, что шум не стихает даже ночью. А Иль, получившая свободу идти куда вздумается да делать то, что захочется, наоборот очень радовалась гаму и толкотне. Даиркардский базар манил ее так, как запретный лес манит юношей, а новые, припрятанные игрушки манят детей. Иль было тринадцать, и в этом возрасте все звуки и запахи, все цвета и лица, все слова, оброненные вскользь, без всякого умысла, все, что человек взрослый и прижатый к земле думами да заботами уже не замечает, оставляло в ее сердце глубокий след.

Она привязалась к Уульме и теперь донимала его расспросами, а мастер, который поначалу смущался в ее присутствии, тоже привык к Иль, начал рассказывать истории, шутить, смешить и даже беззлобно над ней подтрунивать.

— А в Опелейхе господарь, не поверишь, змей! Говорит, а у него из пасти огонь вырывается!

И, видя, с каким вниманием Иль слушает, начинал хохотать.

Первый раз он и сам испугался своего хохота — слишком давно в последний раз так смеялся, что уже успел позабыть, каково это, но Иль, обрадованная такими переменами в поведении смурного мужа, тоже залилась смехом.

— Хоть ты меня и обманываешь, рассказывая небылицы, все равно продолжай! Только на оннарском!

Даже язык, такой сложный поначалу, начал мало-помалу даваться ей. Иль уже понимала Уульме и даже наловчилась отвечать, пусть и не всегда верно.

— Мой брат, — говорила Иль. — не знает ни единого языка, кроме нордарского. При нем всегда толмачи. А я вот знаю.

Иногда она делала вид, что не может вспомнить ни слова на родном наречии и переходила на оннарский, чем приводила и Беркаим, и торговцев на базаре в великое замешательство.

Уульме, которого это очень веселило, не спешил одергивать ее. Если юная кера находит в этом удовольствие, то и пусть. А вот Беркаим не скупилась на замечания.

— Где ж такое видано, — ворчала она, — чтобы кто забыл язык своего отца и своей матери? Да и честных людей грех дурачить. Говори, как все, на нордарском, и будет тебе!

Впрочем, говорила она это так и тогда, когда была уверена, что Иль ее точно не услышит.

Иль и сама охотно рассказывала Уульме о жизни во дворце, повадках Иркуля и его приближенных:

— Иркуль не ездит верхом, только в повозке или на носилках! Его в детстве ослик укусил, с тех пор он их всех боится! А ведь никто и не знает! Ему виндарёли Нордара посылают в подарок лучших скакунов, думая, что так они ему услужат, а он аж бледнеет, когда видит очередного коня!

Уульме лишь смеялся в ответ. Такой испуг ему было не понять.

— А его советники! Все такие важные, ходят, головы задравши, а полы халата за ними по полу волочатся! Прямо государи, не иначе! Только Иркуль, когда ему скучно, приказывает им разоблачиться да докладывать ему о состоянии дел голышом! Так и стоят они все — и стар, и млад, не смея прикрыться, а за Иркулем его телохранители, все в броне, прыскают в бороду!

— Да уж, горазд кет Иркуль на забавы, — усмехнулся Уульме. — Ученых мужей, первых людей Нордара заставить стоять без порток!

— А еще Иркуль кошек любит! Со всего Даиркарда собрал. У них даже свои слуги есть, которые каждый вечер рассказывают ему, какая из них чем занималась. И сов тоже! Приказал построить им совятню из белого мрамора, а насесты и жерди отлить из серебра!

Из рассказов Иль выходило, что Иркуль вовсе не был злодеем, каким поначалу представлялся Уульме.

— Иркуль никогда не терпел прекословия, — продолжала Иль. — Если каждый, говорил он, будет думать да делать только то, что ему хочется, Нордар очень скоро сотрут с лица земли.

С каждым днем Уульме все сильнее тянуло домой после работы. Беззаботный щебет Иль, ее веселость, а временами и упертость молодого бычка, заливистый сочный смех и лукавый блеск глаз словно живой водой отпаивали давно позабывшее о радостях сердце Уульме. Глядя на Иль, он и сам ненадолго становился совсем еще юным мальчиком, чья голова забита лишь проказами и забавами.

— Можно я приду к тебе в лавку? — как-то, расхрабрившись, попросила Иль, когда Уульме вечером зашел ее проведать.

Уульме давно ждал этого вопроса. Он, бывало, даже про себя сердился на Иль за то, что она совсем не хочет посмотреть на его игрушки. Своим умением оживлять стекло, выдувая из раскаленного пузыря самые замысловатые фигурки, Уульме страшно гордился, хоть старался этого не показывать.

— Для меня будет честью показать тебе мою работу, принцесса, — сказал он. — Но не сейчас. Подожди пару дней, пока я не закончу с одной безделкой.

Уульме нанял еще двоих подмастерьев делать простые фигурки и бусы, а сам целыми днями пытался сотворить то, чего сделать не удавалось еще ни одному мастеру по стеклу: Уульме взялся выдуть человечка.

Старуха Беркаим, которая частенько наведывалась в мастерскую Уульме навестить сына-подмастерья, лишь подливала масла в огонь нетерпения Иль.

— Рукастый тебе муж попался, — причмокивала она. — Такие красоты делает, что аж дух захватывает! И звери у него, и птицы. И все как живые!