Копия

Пролог

Земля была холодной.

Не той холодной, что бывает осенним утром, когда выходишь на крыльцо с чашкой кофе и ёжишься в свитере. Нет. Эта была другая — мёртвая, подземная, пропитанная ноябрьской влагой и первым обещанием зимы. Она обнимала меня со всех сторон, и я не могла пошевелиться, не могла отодвинуться, не могла ничего.

Я почувствовала этот холод задолго до того, как первый ком земли рухнул мне на грудь. Он поднимался от стен ямы медленно, как вода в колодце, сочился сквозь футболку — тонкую, порванную на плече, ту самую, в которой я была в баре сто лет назад. Проникал в позвоночник, в кости, в те места, о существовании которых я раньше не задумывалась.

Ноябрь в Эшфорде всегда был таким. Слякотным. Серым. Пробирающим до нутра.

Но в этот раз он пришёл за мной лично.

Где-то там, наверху, за чёрным кружевом голых ветвей, висела луна. Полная. Тяжёлая. Неестественно яркая, как прожектор на парковке у «Уолмарта», где я парковалась тысячу раз после работы. Луна освещала лес, и я видела каждую ветку, каждый сучок, каждую иголку на соснах — и его силуэт. Маркус стоял надо мной, и лопата в его руках двигалась ритмично, как метроном.

Вдох. Скрежет металла о землю. Выдох. Глухой удар кома о моё тело.

Он работал молча.

Я видела его сквозь пелену, заливавшую глаза. Кровь из рассечённой брови всё ещё сочилась, смешиваясь с потом и грязью, и правый глаз почти не открывался. Левый видел достаточно. Его силуэт на фоне лунного неба. Широкие плечи, мерно вздымающиеся в такт движениям. Голова чуть склонена набок — точь-в-точь как тогда, в баре «У Эдди», когда он слушал мой рассказ о проекте отеля. Тогда он улыбался. Сейчас он не улыбался.

Сейчас он закапывал меня.

Я попыталась пошевелиться — и пожалела. Боль в правом боку вспыхнула с такой силой, что перед глазами поплыли белые круги. Рёбра хрустнули. Я помнила, когда это случилось. Три дня назад. Или четыре? В подвале время теряет смысл. Я пыталась бежать — верёвка, которой я тёрла запястья о край кровати, наконец лопнула, и я рванулась к лестнице. Почти добежала. Почти. Он оказался быстрее. Я не видела удара — только услышала звук. Глухой. Влажный. А потом темнота.

Когда я очнулась, он сидел рядом на полу и плакал. Держал мою голову на коленях, гладил по волосам и шептал: «Ты сама, ты сама. Зачем ты? Я же просил. Я же люблю тебя». Его слёзы капали мне на лицо, смешиваясь с моей кровью, и я — Господи, прости меня — я чувствовала нежность. Даже тогда. Даже сейчас, лёжа в яме, я помнила его ладонь на моей щеке и не могла ненавидеть его до конца.

Но он ведь простил меня тогда. Оставил в живых. И раньше прощал — когда я кричала на него, когда пыталась ударить, когда говорила, что никогда его не полюблю. Он всегда прощал. Всегда возвращался. Всегда говорил, что я научусь.

И я надеялась. Даже сейчас — я надеялась, что он передумает. Что он опустит лопату, спустится в яму, поднимет меня на руки и скажет, что это был урок. Что теперь всё будет хорошо.

— Ты… — мой голос сорвался, больше похожий на карканье, чем на человеческую речь. Язык распух, во рту стоял вкус металла и земли. — Ты говорил… что я научусь любить тебя.

Лопата замерла.

Повисла тишина — такая глубокая, что я услышала собственное сердце, бьющееся где-то в висках. Где-то далеко шумел ветер в верхушках сосен. А потом его голос — мягкий, с той самой бархатной хрипотцой, от которой у меня когда-то подгибались колени:

— Ты не научилась, Эва.

Он наклонился, заглядывая в яму, и луна осветила его лицо. Оно было мокрым. Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали вниз, в темноту, ко мне. Он плакал — мой мучитель, мой тюремщик, мужчина, который читал мне Йейтса при свете фонарика и приносил тёплые носки, когда в подвале было особенно холодно.

— Я дал тебе всё, — сказал он, и голос его дрогнул. — Всё, что она не захотела взять. Всё, что у меня было. А ты… ты тоже не взяла.

— Я взяла, — прошептала я. — Я взяла, Маркус. Пожалуйста.

Я не знала, лгу ли. В те последние недели я сама перестала понимать, где заканчивается моя ненависть и начинается что-то другое. Когда он приносил еду — я ждала его. Когда он не приходил — я плакала от одиночества. Когда он избил меня после побега, а потом рыдал, держа меня на руках, — я гладила его по голове.

Я всё ещё надеялась. Какая-то часть меня верила, что он не сможет. Что любовь — или то, что он называл любовью, — окажется сильнее. Что он простит меня снова.

— Поздно, — сказал он почти нежно. — Ты не оправдала надежд. Как Клэр. Как все.

Он выпрямился, и лопата снова заскребла по земле.

Комья полетели вниз. Один за другим. Методично. Неотвратимо. Холодная земля забивалась под одежду, в волосы, в рот. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только хрип.

«Я не хочу умирать».

Мысль была простой, как удар сердца. А следом — другая, острее:

«Я хочу, чтобы он заплатил. Хочу, чтобы он почувствовал то же самое. Хочу, чтобы он смотрел на меня снизу вверх — и ждал. Ждал моего решения. Ждал, что я передумаю. Что я прощу».

Это не было простой яростью. Это было сложное, многослойное чувство — замешанное на любви и ненависти, на благодарности за те редкие моменты нежности в подвале и на ужасе от того, что эти моменты значили для меня больше, чем свобода. Я ненавидела его. Я любила его. Я хотела стать им — тем, кто держит лопату. Не тем, кто лежит в яме.

«Я отомщу тебе, Маркус. Если придётся — я стану призраком. Если придётся — я найду тебя в следующей жизни. Я заставлю тебя понять, каково это — любить того, кто тебя уничтожает. Каждую секунду. Каждую чёртову секунду».

Земля ударила в лицо. Я зажмурилась, но песок уже скрипел на зубах, забивался в ноздри. Дышать становилось всё труднее — не только из-за сломанных рёбер, но и потому, что воздух заканчивался. Он уходил, вытесняемый тяжестью земли, и вместе с ним уходило всё. Боль. Страх. Воспоминания о матери, которая умерла, когда мне было пятнадцать. О Мишель, с которой мы пили вино в моей мастерской. О дипломе дизайнера, который теперь никому не нужен.