Копья рассвета

Глава 2. Осознание себя.

Неделя. Семь восходов и закатов, отмеренных не циферблатом, а болью, которая медленно отступала, как вода после паводка. Семь ночей, проведенных в борьбе с кошмарами, где падение с лесов сливалось с падением в горную реку, а лицо прораба — с размалеванной охрой мордой воина из племени Железного Медведя.

Остролист был всегда рядом. Он не лечил меня травами — он лечил пространство вокруг меня. Окуривал дымом полыни, шептал слова на языке, который мое новое тело понимало, а разум — нет, но от которого теплело в груди. Он заставлял меня молча смотреть на огонь, пока глаза не начинали слезиться, а мысли не утихали.

На четвертый день я смог сидеть, опершись спиной о шест вигвама. Силы хватало ненадолго. Остролист сидел напротив, скручивая что-то в своих коричневых, узловатых пальцах.

- Ты задаешь много вопросов внутри себя, — сказал он, не глядя на меня. — Они гудят, как потревоженный улей. Спроси один. Самый жгучий.

Я вздохнул. Воздух все еще казался непривычно чистым, обжигающим.

- Кто я?

Вопрос висел в дымном воздухе.

Остролист наконец поднял на меня взгляд.

- Тело твое — тело Серого Волка. Сын Седая Трава, погибшего на охоте. Мать твоя, Поющая Птица, стала тебе матерью по крови и по молоку. Дух твой… шаман сделал паузу, вглядываясь в меня, как в темную воду.

- Дух его ушел. Испугался. Заблудился в мире теней после того, как камень коснулся его виска.

Он протянул мне то, что держал в руках. Это была игла, тонко выделанная из кости птицы.

- Душа, оторвавшаяся от тела, — как эта игла. Острая, одинокая, ни к чему не пришитая. Она может колоть, может валяться в пыли. А может найти новую кожу, чтобы сшить ее во что-то целое.

Я взял иглу. Она была теплой от его рук.

- Ты… призвал меня? Мою… одинокую иглу?

- Я искал душу для сына моей жены. Искал сильную, запутавшуюся, но не сломанную. Твоя тень металась у края мира живых. В ней была тяжесть многих зим и пепел несгоревших костров. Ты не хотел уходить. Он сказал это просто, как констатацию факта.

- Я дал тебе нить. Ты за нее ухватился.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. «Пепел несгоревших костров». Разочарование, рутина, тоска по чему-то невыразимому — все, что я нес в себе в старой жизни. Он это увидел.

- Зачем? — голос мой сорвался на шепот. — Я не знаю ваших обычаев. Я другой. Я слабый.

- Слабый? — Остролист почти улыбнулся. — Река, встречая на пути камень, не ломает его силой. Она обтекает его. Годами. Веками. И камень становится гладким. Сила — не в твердости. Сила — в течении. В умении менять форму, не меняя сути. В тебе есть течение. И в тебе есть память камней, которых касалась твоя прежняя вода. Это может быть полезно.

Он встал, его старые кости мягко хрустнули.

- Тело помнит все, что нужно. Как ходить, как держать лук, как просить прощения у оленя, прежде чем выпустить стрелу. Дай телу вести себя. А душа… душа научится. Или научит нас чему-то новому.

На пятый день я впервые вышел из вигвама. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Поселение раскинулось в зеленой долине, окруженной зубцами синих гор. Вигвамы из шкур и коры, стойла для лошадей, дети, гоняющие обруч, женщины, выделывающие шкуры. Картина была настолько ясной и насыщенной, что казалась гиперреальной после туманных воспоминаний о бетонных коробках.

И на меня смотрели. Взгляды были разными: от жалости Поющей Птицы до сдержанного любопытства и… холодного оценивания. Вождь, Быстрая Соколиха, наблюдала за мной с другого конца лагеря, скрестив руки на груди. Ее взгляд был взвешивающим, как перед торговлей.

Рядом с ней стояла девушка — Летящая Стрела. Ее темные глаза скользнули по мне, от моей неуверенной позы до бинта на голове, и в них мелькнуло что-то вроде презрения. Она что-то резко сказала матери, развернулась и ушла, движения ее были грациозными и стремительными, как у ее тотема.

Мое тело сжалось от знакомого чувства — чувства несоответствия, чужака. Но вместе с ним пришел и новый импульс, глубокая, почти мышечная обида Серого Волка на это пренебрежение. Два чувства слились в один комок в горле.

На шестой день Остролист принес мне лук. Простой, из гибкого дерева, тетива из сухожилий.

- Покажи, что помнишь.

Мои руки сами взяли его. Пальцы нашли правильный хват. Но когда я попытался натянуть тетиву, мышцы спины и плеча, ослабленные болезнью и непривычные для Алексея, взбунтовались. Лук задржал в моих руках, стрела свалилась на землю. Из ближайшего вигвама раздался короткий, насмешливый смешок. Я не видел, кто это, но жар стыда залил мне щеки.