Копья рассвета

Глава 3. Уроки земли и камня.

Меня определили в ученики к Каменной Ладони. Имя говорило само за себя. Это был мужчина лет сорока, плечи его напоминали валуны, а рукопожатие когда он в знак принятия сжал мое предплечье, могло переломить кость. Он был молчалив и неумолим, как мороз в лунную ночь. Наставник Быстрой Соколихи и, по слухам, ее бывший муж. Мое обучение было не прихотью шамана, а приказом вождя: сделать из «блудного духа» полезную единицу племени или окончательно доказать его никчемность.

Тренировки были не просто тяжелыми. Они были тотальными.

На рассвете — бег. Не по дорожке, а вверх по крутому склону, поросшему колючим кустарником. Легкие Серого Волка горели огнем, но выносливости, закаленной городским жителем Алексеем, не хватало катастрофически. Каменная Ладонь бежал впереди, не оборачиваясь, его дыхание было ровным, как шум далекого водопада. Я отставал, спотыкался, рвал одежду и кожу о камни. Он не ругал. Он просто ждал на вершине, глядя куда-то в даль, а когда я, кашляя, подползал к его ногам, беззвучно разворачивался и бежал вниз. Следующий круг.

Потом — лук. Тысячи выстрелов в день. Пальцы стирались в кровь, плечо ныло так, что я не мог поднять руку к ужину. Каменная Ладонь поправлял мою стойку одним грубым толчком, заставляя меня потерять равновесие.

- Дерево гнется, но стоит крепко. Ты качаешься, как тростник на ветру. Укоренись. Ногами чувствуй землю. Она не бетон, — бросил он как-то сквозь зубы. Слово «бетон» прозвучало странно и чужеродно из его уст. Остролист, видимо, поделился с ним моей «легендой».

Но самыми мучительными были не физические испытания, а уроки тишины. Он мог заставить меня просидеть неподвижно полдня на опушке, «слушая лес». Для Алексея это было адом. Мозг, привыкший к постоянному инфошуму, метался, как пойманная птица: мысли о прошлом, расчеты, воспоминания, страх. Я слышал лишь свое сердцебиение и назойливый писк комаров.

- Ты слышишь тревогу сойки? — внезапно звучал голос Каменной Ладони позади, заставляя меня вздрогнуть. — Она уже кричала три раза. На западе. Там кто-то идет. Не наш. Ты упустил предупреждение. В бою ты бы уже был мертв.

- Какая сойка, что это за зверь? Думал я. А вторая часть меня понимала что это птица и звук я слышал но не обратил на него внимание.

Он не учил меня быть воином. Он пытался стереть Алексея, чтобы дать прорасти Серому Волку. И это было невыносимо.

И на фоне этой ежедневной, выматывающей борьбы была она. Летящая Стрела.

Я видел ее повсюду. Она была воплощением всего, чего я не мог достичь. Ее движения при стрельбе из лука были единым, плавным жестом — выдох, поворот, звон тетивы. Ее смех, когда она тренировалась с другими молодыми воинами, звучал чистым и дерзким. Она была частью этого мира, его плотью и кровью, а я — кривым зеркалом, в котором все отражалось неправильно.

Однажды, когда я в очередной раз промахнулся мимо соломенной мишени, а моя стрела с жалким звуком воткнулась в землю, позади раздался ее голос:

- Стрела твоя тоскует по небу, Серый Волк. Ты держишь ее, как будто боишься, что она улетит. Отпусти. Или ты и правда думаешь, что можешь призвать железную птицу, чтобы она поразила цель за тебя?

Я обернулся. Она стояла, опираясь на свой лук, и смотрела на меня с холодной, насмешливой улыбкой. Ее слова обожгли сильнее, чем любое поучение Каменной Ладони. В них была не просто насмешка над неумехой. В них было презрение к самой моей сути, к тем «дарам», которые, по словам Остролиста, я принес. Для нее я был не загадкой, а слабостью, которую терпят по воле шамана.

Кровь ударила в лицо. Голос Алексея в голове зашептал:

- Объясни ей! Скажи о баллистике, о физике полета, о том, что ты проектировал здания выше этих деревьев!

Но что я мог сказать? На языке племени не было слов для «баллистики». Только для «силы духа», «прямого взгляда» и «милости ветра».

- Возможно, железная птица хоть бы попала в солому, — хрипло выпалил я, ненавидя и ее, и свою беспомощность.

Ее улыбка не дрогнула, лишь в глазах вспыхнул азарт.

- А, так ты еще и с зубами? Хорошо. Докажи, что твои слова стоят больше, чем шелест сухих листьев. Попади. Хотя бы в край мишени.

Я стиснул зубы, вложил новую стрелу, отчаянно пытаясь слиться с телом Серого Волка, вспомнить то состояние потока, о котором говорил Остролист. Я отпустил. Стрела просвистела и вонзилась… в землю, в двух шагах от мишени.

Летящая Стрела засмеялась. Коротко, беззлобно, но от этого еще обиднее.

- Птица твоя, я смотрю, тоже не летает. Может, твой дух слишком тяжел от чужих снов?

Она развернулась и ушла, легкая и невредимая, оставив меня одного с трясущимися руками и жгучим стыдом.

После этого я видел ее чаще. Казалось, она находила особое удовольствие в том, чтобы быть рядом, когда я терпел неудачу. Она не дразнила меня постоянно — только метким, точным словом, как выпускала стрелу. Она могла прокомментировать мою неуклюжую стойку в схватке на тренировочных палках: