Кораблёвские Сказки

Акт I\1. Ну, привет!

Эта история началась одним жарким летним днём в большом жёлтом автобусе. Его маленькие пассажирки — девочки от пяти до шестнадцати лет — возвращались из пансионата в стены родной академии для одарённых детей. Воспитанницы были одеты в аккуратную форму: зелёные платья с белыми воротничками и широкополые шляпы.

Путь предстоял непростой. Дорога расстилалась длинная–предлинная, к тому же неровная, и с обеих сторон её окружали высокие деревья. За ними скрывалась совсем другая жизнь — большой, страшный и одновременно манящий Лес.

Автобус то и дело подпрыгивал на кочках. Юные пассажирки сначала возмущались, а затем привыкли. Кто–то даже сумел задремать.

Вдруг с места вскочила маленькая девчушка лет восьми и писклявым голоском запела про лучистое солнышко. Её названые сёстры подхватили мотив и стали тянуть каждая свою песню, перебивая друг друга и смеясь. Несмотря на уроки музыки три раза в неделю, тут и там попадали мимо нот, сбивались, но никого это не расстраивало. Напротив, воспитанницы с удовольствием праздновали последние дни свободы и смеялись, пока можно. С каждой секундой радость вседозволенности покидала их, а тёмная точка на горизонте сулила долгие уроки, изматывающие службы и прочие невесёлые занятия.

Руки — на подол, взгляд — вниз; дышать размеренно, на раз–два. Это всё завтра, послезавтра, когда–нибудь потом. Сегодня на повестке дня только свобода.

Когда песни умолкли, автобус наполнился гамом: девочки принялись обмениваться сплетнями и скабрёзными анекдотами, услышанными от старших. Те же самые старшие лишь вздыхали, вспоминая себя в детстве: гувернантка пани Сабина причитала, что поколение пропащее, а проктор Евгений Кулагин пытался её успокоить.

Пани Сабина — сухая женщина неопределённого возраста с проседью на висках — держалась изо всех сил, чтобы не сделать замечание подопечным, которым, по её мнению, проктор попустительствовал. Пани была настоящей леди: никогда не теряла выражения выученного спокойствия и ни разу за всё путешествие не изменила прямой, как кол, осанке. Покачиваясь, как тростинка, и заваливаясь между рядами сидений, наставница смиренно молчала, показывая пример потрясающей дисциплины. Девочек её пример почему–то не вдохновлял.

Когда проктор пытался заговорить с пани, чтобы сгладить возникшее напряжение, она смотрела на него то с высокомерным раздражением, то с безнадёжным упрёком. Было за что.

Евгений хорош собой, к тому же пользуется у подопечных беспрекословным авторитетом. И пани догадывалась, что виноваты в этом его нежный возраст и золотые кудри. Невозможно не согласиться, что на Кулагине мундир сидит лучше, чем водительская кепка, однако по мнению повидавшей многое женщины, первоклассным воспитателем это его не делало. Как и водителем.

За время пребывания в пансионате бедная женщина сотню раз пожалела, что за кудри не штрафуют, и терпеливо ждала любого прокола с его стороны, чтобы написать жалобу.

Тогда как пани думала о прокторе непрестанно, Евгения она почти не волновала. Проктор изо всех сил держался, чтобы не поддаться ощущению всеобщей свободы, но сдерживался, думая о последствиях. Он одёргивал себя, чтобы не запеть с остальными, и, тупо уставившись на дорогу, мямлил гимн Империи себе под нос — в сотый, а может сто первый раз.

Иногда проктор замечал тени и фигуры, идущие из Леса — они махали ему руками, просили остановиться и «подбросить» то ли до следующего поворота, то ли населённого пункта. Пани была непреклонна и твердила: «Нет, нет и нет». В ответ Евгений лишь пожимал плечами, повторяя что–то о взаимовыручке. Однажды он всё же нарушил приказ, впустив сразу несколько человек. Пани Сабина странно обрадовалась. Проктор понял, что это не к добру, и решил больше не останавливаться.

Девочки снова запели. Теперь наравне с общим языком зазвучал незнакомый — цалышват.

Пани смерила взглядом вошедших людей: оборванцы одним своим существованием покушались на честь её белых манжетов и воротника. Из их пастей несло тухлятиной. Её подбадривала лишь возможность написать на проктора донос за неподобающее проявление доброты.

Пока пани забрасывала незнакомцев высокопарными словами об этикете, девочки в задней части автобуса занимались своими делами: сплетничали, играли и рисовали. Вдруг автобус наполнился запахом варёных овощей и пшеничного хлеба. Одна из воспитанниц достала бутерброды из походного рюкзака и принялась есть руками. Не правда ли — неслыханная наглость?! Пани Сабина определённо так считала.

Последнее сидение занимали три девочки: старшая Маргарита, средняя Оливиа и младшая Себастьянка. Они спрятались ото всех за грудой рюкзачков и широкими шляпами, чтобы впервые за эту поездку побыть наедине со своими хобби.

Маргарита вязала на спицах, совершенно не обращая внимания на то, что это была уже далеко не первая пара красных носков. Рядом с ней стоял бурдюк, из которого она иногда делала глоток или два, чтобы не дрожали руки. Так она себе свой поступок объясняла.

Оливиа перебирала испещренные мелким почерком листы и складывала из них разнообразные фигуры так, как её научили в пансионате — в форме лягушки или журавлика. У Оливии накопилось две причины избегать старших. Первая: пани только и ждала момента, как бы покритиковать её неряшливую причёску, созданную притупленным канцелярским ножом. Вторая: осуждение от проктора за... Было за что.