Кораблёвские Сказки

Акт I\2. Пропажа

Хирургический пинцет. А вот и анатомический. Ножницы для разрезания с узким лезвием. Резекционный нож. Остроконечный скальпель. Ампутационный нож. Кровоостанавливающие щипцы. Ничего не забыл?

Серый халат поверх красной рубашки. Можно долго не стирать. Никто не заметит. Да и некому.

На столе лежит тело девочки, на вид — лет восьми. Чтобы попасть в вену, пришлось постараться — руки тонкие. Кровь еле бежит. Недоедает? Истощена? Возраст?.. Откуда взялась? Хотя какая разница.

Ноги и руки крепко зафиксированы. Он уже не раз проверял — ещё никто не вырывался. А что, если?.. Нет, никто не приходил в сознание. Если приходил — не мучился. Хотя это многоразовая иголка, всякое может быть.

Ещё раз: хирургический и анатомический пинцеты, ножницы для разрезания, ещё с узким лезвием...

Мужчина рассекает плоть вдоль большеберцовой кости. Девочка не просыпается. Процедуру решено продолжать.

Он делал это уже несколько раз — отделял мясо от костей. После завершения «операции» убийце приходится дезинфицировать не только инструменты (это скорее привычка), но и свои внутренности: так руки меньше дрожат и легче забыть последнее дыхание несчастного — тот момент, когда из тела выходит душа. Если, конечно, душа существует. Нет, не так: если бы душа существовала, он бы чувствовал угрызения совести. Но мучитель уже много месяцев их не ощущает.

Что такое, в сущности, душа? Зачем она нужна, когда живёшь один на много миль окрест, а каждый, кто ещё жив, норовит плюнуть в твою сторону, вознести молитвы мстительным божкам и убежать сверкая пятками? Что такое душа, когда в избе холодно, а желудок каждый день ноет от голода?.. Может, она испаряется с дыханием? Пустые размышления. Некогда мужчина считал, что именно способность мыслить выделяет человека из ряда приматов.

Наивный.

В этот раз ему не везёт — после второго надреза девочка дёргается и кричит. Иначе говоря, просыпается. Мучитель сотрясается всем телом и издаёт странный звук, похожий одновременно на вздох облегчения и разочарования. Если бы жертва не была привязана к холодному столу, то, наверное, пошутила бы: закрякал ваш «доктор».

— Мама? Папа? Не уходите! Заберите, заберите с собой! Больно, больно! — девочка мотает головой, не в силах стянуть мешок.

Человек шипит: «Тиш–ш–ше». Он сбрасывает с себя халат и перчатки, кидает грязную маску на пол, инструменты с лязгом отправляет в сундук. Он хватает первое, что попадается — примус. Нет, второе — молоток.

Проходит несколько долгих секунд, пока он снимает с её головы мешок. На лице у неё — ни морщинки, ни слезинки. Девочка смотрит на него большими зелёными глазами, машет рыжими ресницами и, кажется, не замечает ни молоток, ни кровь. Судя по её взгляду, направленному куда–то вдаль — ей вообще всё безразлично.

— Вы пришли меня спасти? — будто спросонья поинтересовалась его жертва. — Напрасно. Я хотела ещё немного побыть с папой и мамой...

Неизвестный замялся. Он промямлил что–то про «на самом деле», но оправдательная речь закончилась на стадии мысли. В груди кольнуло. Неужели совесть?..

Напористая гостья потребовала незамедлительного и краткого ответа:

— Так вы пришли меня освободить или нет? У меня, видите, ножка поранена. Хотя стойте, чего это она поранена?

— Не знаю, — пожал плечами незнакомец, — я тебя такой нашёл.

Под тяжестью её расфокусированного взгляда он медленно опускал молоток, примеряясь, с какой стороны удар придётся наверняка. С каждой секундой инструмент становился всё тяжелее, а идея казалась хуже и хуже.

Девочка продолжала донимать его вопросами:

— Это ваш дом?

Он ответил, дескать, его.

— А почему такой убогий?

— Твой лучше?!

— Нет, — покачала головой гостья. — Мой дом сгорел во время войны. И тётя отдала меня в академию, где мне «будет очень хорошо». Там всё так же... убого.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Затем человек опустил молоток и принялся дрожащими пальцами отвязывать несчастную, которая не только отказалась от любого сопротивления, но и никак не реагировала на его жалкие попытки помочь.

Она безо всякого интереса наблюдала, как скрипят кожаные ремни, когда их пытаются то ли расстегнуть, то ли разорвать. Ей казались смешными дрожащие руки незнакомца, а собственная нога — чужой.

— Как тебя зовут? — поинтересовался горе–спасатель.

— Себастьянка. А вас?

Он что–то пробурчал себе под нос.

— Приятно познакомиться, — девочка сделала небольшую паузу. — Так вы пришли меня спасти? Кто–то очень хотел, как видите, меня убить...

— Если кто–то чего–то и хотел, то только одного: чтобы ты сама умерла, — продолжал бубнить человек в красной рубахе.

— Говорите громче, вас плохо слышно. Вы умеете раны зашивать?