Кораблёвские Сказки

Акт I\16. Пан Итак

После валентинова дня в деревне установилась необычно тёплая, тягучая, ленивая атмосфера: утром деревенские по привычке поплелись на поля, зная, что сезон окончен; у Песковского пропали силы ругать подчинённых за лень; Козьма неторопливо прохаживался по Лесу, изредка беседуя с Шариком. Только проктор суетился, продолжая прятаться от назойливого внимания местных девушек, которым воспитанницы объяснили суть «праздника»...

Словом, до Себастьянки, Оливии, Маргариты и их подруг миру и Лесу не было никакого дела. Они, забравшись на бочки, рассматривали, как по главной площади снуют молодые парни и девушки, обсуждая их нелепые наряды и странные традиции.

— Ну вот! Мы всё, всё рассказали им про день Валентина, а они никак не поймут, как нужно друг друга поздравлять! — возмутилась Чаруша.

— А что тут непонятного–то, сёстры? Берёшь человека, который нравится, и ему рассказываешь, что на душе. И тебе легче, и ему приятно, — засветилась Себастьянка. Маргарита бросила на неё едкий взгляд, и девочка пожалела, что поддержала беседу.

— То, «как» поздравлять, им как раз–таки понятно. А вот кого и зачем — актуальные вопросы, — подтвердила Оливиа. Она чувствовала, что старшая сестра и её прожжёт взглядом, стоит упомянуть вчерашний инцидент, поэтому как бы невзначай отмахнулась от неё, отводя сглаз: «В какую только ерунду не поверишь, когда живёшь в деревне и общаешься с Лесными гадалками. Отец, прости меня».

Сёстры дружно вздохнули. Рената рассказала, как в прошлый день преследовала мальчика по прозвищу Хорь, с которым недавно познакомилась; но он ушёл от неё в Лес и даже не обернулся. Как бы быстро она ни бежала — не смогла его отыскать, словно морок какой напал. Чаруша поделилась, что подарила Карольку вязаные носки Маргариты: больше ничего не нашлось подходящего. Себастьянка как будто похвасталась, что ни за кем не бегала, но девочки вспомнили, как она искала проктора — и та покраснела, прикрыв лицо полами шляпы.

— Расскажите ещё, — послышался чей–то голосок. — Хочу поздравить маму…

С воспитанницами редко общались деревенские дети, но эта сиротка стала исключением — иногда она как бы невзначай прибивалась к компании, улыбалась изломами губ и молчала. Никто не слышал, чтобы она говорила — только то, как сипло она дышит, плавно двигается, словно жизнь её проходит не здесь, а где–то далеко, в языческом иномирье.

— Что тебе рассказать? — наморщила носик Анна. — Брысь отсюда, пока взрослые не наругали!

— Взрослые — это которые ростом рослые? — спросила сиротка. — Не наругают… Отец–Лес их потом сам наругает…

Девочки переглянулись и, не сговариваясь, разбежались в разные стороны. Только Маргарита осталась. Она взяла Мышку за руки и покачала головой: дескать, «знаю я твою историю, и про того, кого ты поздравить хочешь, тоже всё знаю».

***

Мышка ходила по земле босиком, при этом всегда была чисто и прилично одета в сорочку, верхнее платье и чей–то огромный пиджак, который уменьшал её и без того маленькую фигурку. По подолу платья чьи–то заботливые руки вышили корабли — их тянули на себе оленята с изумрудными рожками. На шее у девочки болтался кулон — волчья пасть, добытая руками отважного охотника...

Все знали, чья это сиротка. Она жила на окраине деревни, за огородами, у самого Леса — в покосившейся сторожке. От других домов сторожку отличали фигурные наличники с лисами, волками, оленями, медведями и иными обитателями — человеческими и нечеловеческими. Даже Лесные жители, не склонные к любованию излишествами белолицых, иногда звали «мастера» к себе — только он ещё ни разу не вышел: стеснялся.

Мастера этого звали Матвей Кубусь. За свою жизнь он так и не обошёл всю деревню — боялся. Он родился в строжке, жил в ней, учился у отца тонким ремёслам, схоронил обоих родителей и, наконец, запил. Запил, да, а работу он не забросил. Всякий раз, когда брал в руки иглу или стамеску, приговаривал: «Итак...»

Поэтому и звали его просто — пан Итак.

Иногда к пану заходили его друзья или те, кто ими назывался — он между этим особой разницы не видел: старик Стриж, поигрывая ножичками, менял готовую вышивку на ткани и бисер; сердобольная Злата приносила хлеб и молоко; Елена приходила, топала ножкой и говорила: «Моё, моё, моё! Всё будет моё! И ты — мой!». Пан Итак только улыбался, убирая длинные волосы с лица, и делал своё дело: вышивал, вышивал, вышивал. Столярничать он бросил с тех пор, как отца закопал. Недавно это было...

Кубусь слыл человеком дружелюбным и даже добрым: слабых не обижал, сильным не перечил, трезвых слушался. Соседи этим пользовались, заставляя пана гонять ворон с окрестных огородов, сидя вместо пугала на бочке и распевая Лесные песни.

Любимым занятием пана Итака можно назвать переписывание набело старых писем: руки у него тряслись, а дело своё знали. Его любимые буквы — «ё», «э», «д». Их он особенно тщательно выводил. За свои разнообразные услуги он просил всего ничего: рюмку еловой настойки и посмотреть, не завалялось ли конфет...

Из уважения к пропадающему таланту, девочки старались Итака не беспокоить, но иногда заходили, чтобы посмотреть на коллекцию вышивки. Ею завесили стены и даже окна. Бисер валялся повсюду: в складках ткани, на одежде, на полу.