Кораблёвские Сказки

Акт I\18. Ливень

Уже неделю шёл дождь — в один день небо плакало совсем немного, а иногда размывало все дороги, путало следы, уничтожало ориентиры. В первые два дня девочки вычистили дома до блеска и теперь развлекались тем, что бесстыдно сплетничали о местных и вполне культурно обсуждали, кто и как ловил проктора на день Валентина. Маргарита, в свою очередь, довязывала юбилейный носок, вздыхала и думала о нём. Нет, не о носке. И не о дожде. Об Олеге...

Иногда к девочке заходил проктор.

— Почему мы не можем раздать носки сёстрам, пан? Цвет не тот? — напускала на себя возмущённый вид мастерица.

— Не в этом дело. Они все разного размера.

Тогда Маргарита вздыхала и обещала исправиться. Сейчас она вязала гигантский носок — для Козьмы. Девочка надеялась, что хотя бы он поблагодарит её за старания, в отличие от безалаберных сестёр и деревенских, которые, как она считала, не способны на доброе слово.

Когда Маргарита откладывала спицы, то сразу брала в руки флягу, вертела несколько мгновений, рассматривая причудливую гравировку: русалки–близняшки с переплетёнными волосами наблюдали, как волны плещутся у их хвостов, а вдалеке проплывают корабли. Фляжку подарила в день отъезда мама, зная, что они больше никогда не увидятся. Маргарита силилась вспомнить, сколько ей было, когда вся семья отвернулась от неё: пять? девять? двенадцать? Впрочем, какая разница, пока внутри плещется настойка…

Девочка думала: «Ещё немного — и носок будет готов». Глоток.

Вот, готов. Глоток.

А теперь — окончательно. Глоток.

Последним глотком она заткнула свои бесполезные надежды: нельзя влюбляться в того, кого не знаешь, правда? Глупая. Поняла только сейчас. После пятого, девятого, двенадцатого глотка…

Заметим, что кроме проктора в её каморку никто не заходил: другие девочки, отвлекаясь от сплетен, играли в настольные игры, собирали венки и потеряшки — и им не было никакого дела до мастерицы и её разбитого сердца.

Крупные капли дождя стучали по крыше, а Маргарите казалось, будто прямо по её мозгу, продираясь сквозь волосы, кожу и череп и выкатывались через глаза — слезами.

***

Пошла вторая дождливая неделя. Вечером её навестил Евгений. Маргарита растёрла платком всё лицо, чтобы оно казалось равномерно красным. Уголки губ предательски дёргались. Наставник сначала замялся, а затем сделал вид, что не заметил ничего странного. Он попросил её связать хотя бы два одинаковых носка — конечно, для паночки Песковской.

— Хорошо, — согласилась Маргарита, — только оставьте меня одну, прошу вас.

— Ты и в чужом присутствии можешь позволить себе выпить, — заметил Евгений несколько отрешённо. Да, они знали друг друга слишком хорошо. И проблемы друг друга, к сожалению, тоже.

Маргарита вскочила на ноги. Она почувствовала, как горит лицо — то ли от стыда, то ли от вновь подступивших слёз:

— Вы не расскажете пани Сабине?

— У меня нет выбора, — покачал головой проктор. Маргарита отлично понимала, что его невозможно винить. Кого угодно, только не его, их верного наставника, готового на всё, чтобы защитить честь и воспитать достоинство в подопечных — даже против их воли.

И Маргарита иногда соглашалась на что угодно, чтобы избавиться от странной магии тёмно–зелёного зелья. Магия эта не собиралась её отпускать: с каждым днём становилось сложнее веселиться, выполнять свои обязанности и забываться сладким сном без глотка крепкого напитка.

Но при мысли о пани Сабине в груди Маргариты разливалось жгучее тепло, всплывали странные, почти болезненные, но почему–то наполненные светом воспоминания: как она учит «паночку Риту» писать, читать, вышивать, бьёт розгами по пальцам так, что на белых манжетах остаются следы крови. Вечером, когда гремел отбой, девочка просит Отца, чтобы это закончилось. Только что — «это»? Маргарита проливала в молитвенном зале слёзы горя и счастья от того, как сильно любила эту жизнь, своих сестёр, свою пани, которая её совсем не воспринимала всерьёз… и всё же ждала Дня Радости, когда прежний мир перестанет существовать — «это» исчезнет навсегда.

От воспоминаний Маргариту отвлекло прикосновение проктора. Он положил руку ей на плечо. В отличие от пани, которая в её голове представлялась высокой, холодной женщиной, сложенной из острых штрихов и чёрточек, наставник был здесь, рядом — добрый, мягкий и тёплый. Он внимательно смотрел ей в глаза, ожидая ответ.

Маргарита едва сдержалась, чтобы не отвести взгляд, и сдержанно улыбнулась:

— Как скажете — так и будет. Расскажите пани, мне всё равно; я смиренно приму свою судьбу.

Проктор вздохнул. Он не заметил того отвращения и неприятия, что на мгновение отразилось на лице девочки. Он всегда обходил такие детали своим вниманием.

— Не так важно, кто ей сообщит. Рано или поздно мы уедем, и пани Сабина найдёт способ узнать обо всём, что здесь происходит. Я не смогу тебя защитить от её гнева — или попаду под суд. Кто тогда позаботиться о твоих сёстрах? Ты, отравленная алкоголем, сломленная любовной тоской? Я всегда защищал тебя; просил Матерь о твоём спасении каждый вечер. И как ты мне отплатила за доброту? Нет, не отвечай. Подумай. Дай мне причину снова поверить в тебя, Маргарита.