Кораблёвские Сказки

Акт I\20. Старые боги

На пороге дома Песковских сидели пан Итак, Мышка и Стриж. Матвей смотрел, как по площади ходят ленивые белые люди, улыбался Лесу, небу, радуге. Мышка прижималась к плечу своего пана, иногда вздыхала и слушала, слушала, слушала, хотя понимала, кажется, очень мало.

— Что такое, пан Итак? — смеялся Стриж. — Разве ты не знаешь, что радуга взойдёт — белый помрёт?

— Этак говорят, — отозвался Матвей и почесал затылок. — Я слышал, что белый, может, и помрёт, да только помирать по–настоящему ему необязательно. Сейчас объясню. Ну, не в физическом, а в фигуральном, так сказать, смысле. Итак... Серые краски сгущают, вот чего. Им лишь бы нас, белых, к пьянству склонять да разврату. Ты видел, как эти бесстыдницы с большими зелёными глазами танцуют, деревья обнимают? Как нам, белым, не повестись? Что с тобой говорить, ты ведь этот, перелётный — стриж. Сегодня сидишь у нас, завтра у них. Ты вообще белый, брат? Белый, а?!

— Конечно, белый, — чирикал Стриж. — В каменном доме живу да не тужу.

Пан Итак несколько раз повторил эту присказку, прежде чем задаться вопросом: «А где же, собственно, Стриж живёт?». Старичок, посмеиваясь, указал на единственный каменный дом в округе — церковь.

— Она же пуста! — воскликнул Итак.

— Пуста — не пуста, да в поле капуста. Ты послушай, браток, какие звуки доносятся — чисто музыка! Приезжий пан этот, как его, Кулагин — будь он неладен, — нам богодельню сделал. Чтобы там таких держать, как мы.

— Как мы? — Матвей ткнул себя дрожащим пальцем в грудь. — Нет, врёшь ты всё, брат. Оттуда песни доносятся самим Матери и Отцу. Правильно пан сделал, что вернул церковь на место. Воскресил. Даже, как его, молельника нам выписал.

— Недолго молельнику осталось твоему. Человек — он как бы создан, чтобы по земле ползать: Земле–Матушке поклоняться, жертвы Отцу–Лесу приносить. Вот твои Отец и Мать — они нас кормят? Поят? А ты в Лес сходи — там и еды, и воды, и шо хошь туды. Эти твои Боги где живут — на небе? Говорят в народе: кто высоко летает — того чёрт седлает. Черти они, браток.

Мышка не совсем поняла суть разговора, но на всякий случай обняла себя за плечи, как в конце прошения Матери. Так её проктор научил. Пан Итак схватил малышку за плечо и увёл подальше от взбалмошного старика.

Матвей несколько раз обернулся, чтобы ответить: «Не брат ты мне, не брат!».

Стриж посмеивался да играл с ножичком. Действительно, говорит, не брат. Олень волку не товарищ, «брат».

Этим ранним утром в храме собрались приезжие девочки в странных шляпах, их взрослые товарищи и даже некоторые деревенские. Последние смущались, памятуя, что их родители знали что–то об этих Матери и Отце. За кафедрой стоял дряхлый простывший старичок, которого Евгений недавно нашёл в Лесу и каким–то чудом убедил заглянуть в их деревеньку. Старичок был отшельник и якобы «богослов». Его голос — неожиданно бодрый — усиливался под каменным сводом и преумножался так, что вся деревня слышала то угрозы, то прошения, то кряхтение.

Старичок пробыл с ними неделю–две и ушёл куда глаза глядят. Горожанам так понравилась идея слушать кого–то по субботам, что они сначала пригласили за кафедру проктора, а затем — Песковского. Проповеди и нотации сменились анекдотами и весёлыми историями, и со временем церковь наполнилась похабными шутками, а не возвышенными песнями–мольбами.

Проктор каждое утро просил Матерь, чтобы она забрала его в тот день, когда он решил вдохнуть жизнь в каменный мешок. Евгений наивно полагал, что без его поддержки дело дальше не пойдёт, пока однажды на пороге не появился пан Песковский со своей свитой — женой и Стрижом.

— Нам без тебя совсем не весело, ваšэм. Приходи сам и девчонок своих приводи, — позвал Песковский.

— Какой я вам «вашэм», — сокрушался проктор, — но, так уж и быть, приду.

Евгений спросил себя, хватило бы ему силы воли отказать, но делегация уже скрылась в неизвестном направлении. А слово, как известно, не воробей — и даже не стриж, пришлось идти.

Местные слушали эн–Песковского, затаив дыхание — как слушали того старичка, — а девочки надвигали на глаза шляпы, чтобы никто не упрекнул их в неоправданном желании вздремнуть.

Елена убеждала проктора, что новоявленный «молельник» выучил речь специально, чтобы помириться с ним, «городским». Евгений только вздохнул. Он слушал что–то про Отца и Матерь, но за ними как будто стояли чужие, неподвластные цивилизации силы — Лес и Земля.

Особые слова звучали под куполом, вызывая нарастающий шёпот общей молитвы, как вдруг распахнулась тяжёлая дверь. На пороге стояла несчастная знахарка Марьяна. Её лицо в целом казалось ещё бледнее на фоне каменных стен, а болезненный румянец — алее. Её глаза забегали в поисках того, за кого можно зацепиться, чтобы рассказать новость. Ближе всего к выходу стоял проктор. Цепкие пальцы Лесной женщины впились в его плечи.

Воцарилась абсолютная тишина, сотня пар глаз уставилась на тучную фигуру в перепачканном травами, специями и кровью фартуке.

— Козьма! Козьма! — Марьяна ещё несколько раз выкрикнула имя Лесного сторожа. Местные оттащили её от проктора, успокоили и посадили на лавку. Женщина продолжала кричать, чтобы все, кто был в церкви — от мала до велика — прониклись её словами. — Лесной король женится! Белого человека, который в Лесу живёт — того–этого — убивают!