Кораблёвские Сказки

Акт 2\29. Кошмары

После пира и плясок девочки так устали, что заснули там, куда смогли добраться: одни заняли свои кровати, другие остались дремать на полу, подложив под голову шляпы. В комнате стоял запах свежей выпечки и пряных трав, кое–где перебивавшийся нотками въёвшегося в одежду хмеля. В такой атмосфере заснуть не могла только Маргарита: она ворочалась, сминая отглаженные рюши ночной рубашки, комкая под собой простынь.

Как получилось, что она — и не спит?

Маргарите всё мерещился её визит к дикому Лесному народу: грязные женщины, в экстазе от песен целующие деревья, ведущие мужчин и детей в танец вокруг чёрного костра. Бубны шумели, задавая ритм, связки рвались в попытке за ним успеть. Пламя ласкало полуобнажённые тела. Одежда, волосы и кожа на плечах Лесных красавиц тлела, но их мистерия не заканчивалась даже когда раздавался очередной крик боли.

Свет пламени как будто перекидывается с людей на дома, с домов на деревья — и вот Лес уже охвачен неистовой песней–пожаром. Маргарита и сама как будто бы горела — и не сгорала.

В самом центре костра ей привиделась Себастьянка. Её лицо надулось и покраснело от выплаканных слёз. Рядом стояли две высокие фигуры, подрагивающие вместе с пламенем. Маргарита хотела сделать шаг навстречу сестре — но всем своим существом ощущала опасность для себя; в младшей никакого страха не было, только желание сгореть.

Свирепый Лесной народ обступал их и словно поклонялся им, нетронутыми языками не пламени, как самой смерти.

— Довольно, — строго сказал тогда Козьма, выводя спутницу из транса, — насмотрелась!

Конечно, сейчас Лесного короля не было рядом. А пламя всё росло, оранжевое мерцание заслонило перед гостьей людей, дома, деревья, маленькую плачущую девочку.

Крик не мог вырваться из груди Маргариты, как ей бы того не хотелось — сам воздух горел, заканчивался, испарялся. Таким закономерным девушке казалось, что с пальцев слезает кожа, превращаются в угольки мышцы, чернеют кости…

Проснулась она в холодном поту. Повертела головой — ничего не горит. Себастьянка только перебирает найденные за день потеряшки, не замечая спящих вокруг сестёр и свою кричащую наяву подругу. Когда они встречаются взглядами, Себастьянка чуть–чуть улыбается.

— Довольно, — повторяет несгоревшая, — насмотрелась.

Маргарита неуверенно кивнула и перевернулась на другой бок. Все силы для того, чтобы поучать ребёнка, что пугать взрослых неправильно, забрало всепоглощающее пламя, продолжающее танцевать в продолжившейся полудрёме.

***

Впрочем, ночь сегодня действительно была особенная. Небезмятежная ночь, суетливая ночь, как перешёптывались авгуры Лесного рода.

Олег спал, как говорится, без задних ног (зато, в отличие от многих, в ботинках). Пока вокруг мучились кошмарами, ему снилась идиллическая картина, не вызывающая желания проснуться: только он, его друзья из университета и почему–то трёхногий пёс. До хриплого горла доктор и его преданные друзья, что слушали, как ученики, спорили о сущности идеализма и материализма, степени их влияния на повседневную жизнь, о написанных статьях и ненаписанных, а также свежести груш и крепости пакетированного чая. Иначе говоря, беседа шла своим чередом. Трёхногий пёс одобрительно лаял всякий раз, когда народ склонялся в пользу классической философии, и жалобно скулил при обсуждении современного искусства. Особенно этого самопровозглашённого короля постмодерна, который так популярен был во времена учёбы Олега… как же его, окаянного…

Когда отворилась дверь, на лицах присутствующих отразился ужас. Человек, стоящий на пороге, мало того, что не был приглашён, так ещё и не снял ботинки, пачкая молочного цвета ковёр. Такая вопиющая наглость заставила мурашки бродить по телу вчерашних студентов, ещё достаточно молодых, чтобы следовать за модой и ходить по дому в цветных носках, но уже возгордившихся до того, чтобы поучать, кому во что обуваться.

— Олежа, вставай! — потребовал голос.

— Ещё чего! — сплюнул в чашку соседа Олег. — Сказал же: дай поспать, куёлда!

Гости были так ошарашены произошедшим, что все, как один, превратились в Козьму. Хозяин вечера сжался под давлением тяжёлого взгляда восьми пар глаз. Мелкий тремор рук вернулся, в горле пересохло, в глазах зарябило. Чашка застучала о блюдце.

— Олежа, вставай! Олежа, вставай! — повторяли голоса, то сливаясь в один, то разбиваясь на несколько. Как мелодия, в которой каждый инструмент играет свою партию фальшиво.

— Чего ты от меня хочешь опять, москолуд проклятый, ханыга несчастный, шалопут законченный?! — вопрошал Олег. Слова в горло не лезли, а падали сразу в грудь, где тяжело стучало сердце. — Если я выслушаю, ты дашь мне поспать? Чёрт верёвочный…

Козьма (какой–то из восьми) закивал. Тогда Олег, приговаривая ленивое «ладно», открыл глаза в надежде, что ничего хуже за эту ночь, чем сон, обернувшийся ужасом, с ним не случится.

— Олежа, — позвал Козьма из плоти и крови, — надо поговорить.

— Я слушаю, — с напускным деловым (и истинно сонным) видом пробубнили в ответ.