Кораблёвские Сказки

Акт 2\36. Мировая печаль

Крепость, у стен которой остановилось войско генерала Каюмова, называлась Танче Куляну, но для краткости её называли просто Жемчужиной Южного предела. Только пан Даукантас знал, что на самом деле это никакой не предел, а самая что ни на есть «Мировая печаль». «Вселенская», — хотел пошутить генерал, когда с ним поделились столь «ценной» информацией из словаря дикарей. Даукантас знал, что паясничать над таким местом не дозволяется никому; хоть про себя и согласился, что «вселенская» звучит куда зычнее.

Время шло и вскоре, как по волшебству, к ним прибились эти самые дикари — чумазые отпрыски Леса, не знающие ни общего языка, ни столичных манер, ни тем более удобства ношения сапог. Женщины их ходили прямо так, босые и простоволосые, а бёдра их покачивались, как борта каравеллы; повезло, думал Даукантас, что они не в море — иначе бы сравнение такое звучало ещё пошлее.

Генерал поначалу велел закрыть их и не пущать, но старая гадалка с засаленными космами всё же добилась аудиенции хитростью: пробралась ночью, замотавшись в полог, как болящая. Даукантас тогда был в отлучке, поэтому особенно удивился следующему приказу генерала — позволить тем, кого он ещё недавно клеймил «ходячим невежеством», провести некий ритуал. Хотя, думал пан, на решение Каюмова вполне могли повлиять из ставки командования; председательница его, немолодая одноглазая и однорукая Артемия Чарнас, отличалась какой–то свирепой нежностью к Лесным чужакам. Хотя всем на самом деле ясно, что они — то есть «белолицые» — здесь настоящие чужаки.

Генерал почти всё время проводил в ставке. Даукантаса — хоть и верного друга, но всё же простого интенданта — до дел не допускали. Вынюхивать ему, впрочем, Каюмов не мешал, и пан был в курсе всех творящихся дел –– и чем больше он узнавал, тем слабее становился дух его. Помощник Даукантаса, Светослав Гордин, видел по глазам старика, как тому тяжело мириться с разбалтывающейся дисциплиной и пустыми «заигрываниями» с потенциальными противниками, однако вопросов не задавал; хотя, может, если бы задал, то старик всё высказал, что накопилось за месяцы путешествия. Оставалось только понять, облегчило ли подобное его думы.

Когда же «серолицые», то есть Лесные жители, развели большой костёр да стали вокруг него плясать, Даукантас, разумеется, вызвался контролировать, чтобы ритуал прошёл чинно да «без особого непочтения к Матери с Отцом». Гордин не знал, насколько полезен пану, и стал помогать, то есть встал рядом и принялся слушать едва различимое ворчание начальника.

Не прошло и часа, как интендант шепнул ему:

— Отец, дай нам сил выдержать свалившуюся на нас напасть да выкуй из души моей такое оружие, что будет разить врагов моих не хуже, чем слово моё…

Гордин поначалу стушевался, не зная, что сказать: он впервые слышал такое эмоциональное прошение из уст служителя; а когда сообразил, единственное, что пришло ему в голову — повторить слова генерала:

— Пан, приказано молчать.

Старик отмахнулся от Светослава, смотрящего на костёр и извивающиеся вокруг него тела. Чем дольше длилась пляска безумия, тем сильнее бравого помощника завораживало творящееся действо, хотя понимал он в чужеродных обычаях поменьше своего товарища.

Даукантас сначала пытался найти в толпе кого–то скучающего, чтобы почувствовать сопричастность в долгих и, как ему казалось, бессмысленных плясках в поклонении несуществующим сущностям; взгляд его тем острее становился, чем больше души касались произнесённые магические слова. Речь шла о некоем духе, «древнем, как сама Земля»; о таком Даукантас слышал. Хоть служитель и пытался задавить зачатки интереса, но всё же пытливый ум уцепился за действо и никак не жалел старика. Пан наблюдал, как вой людей обретает форму — что ветер; что гремят они — как кости; что шуршат — как лопата, с усилием вонзающаяся в землю, и рассыпающая повсюду её промёрзшие комья.

«Говорят, он был Старшим Братом в Вильгельмовой обители, — шептались в армии, — а затем с позором ушёл, за что его вечно будут преследовать ищейки Короны. Или нет? Ох уж этот наш пан Даукантас! Никогда о себе ничего не расскажет, зато другим съязвит не хуже, чем столичный богатенький щенок. Что? Я сравнил его со щенком? Да брось! Трёхногий побитый жизнью волк — вот он кто!»

Интерес быстро растворился в доводах разума. Чтобы не заснуть, старик принялся считать воображаемых собак: почти волков, своих одиноких сородичей. Когда он вспомнил все породы, которые знал, перешёл на воображаемых людей. Разбудил его только тихий, как выстрел артиллерийского орудия, шёпот подошедшего генерала:

— Даукантас, вы спите?

— Так точно, товарищ генерал, –– отчитались ему.

— Вам не стыдно, пан? — спросил Гордин, продолжавший стоять рядом, не шелохнувшись; почувствовав на себе взгляд командира, юноша вздрогнул всем телом, как марионетка, и, откланявшись, покинул стройные ряды вояк, скрывшись где–то в темноте. Каюмов проводил его взглядом, а затем встал на освободившееся место, чтобы круг не разомкнулся:

— Поймите же, пан, не я отдаю здесь приказы. Сказано сближаться с местными, пока они не подняли восстание, не устроили стачку, бучу…

— При всём уважении, товарищ генерал, но с тех пор, как вы «нашли» свою «покойную» дочь, вы день ото дня наблюдаете мистическое там, где его нет и быть не может, — Даукантас прочистил горло, словно ставя точку в разговоре; он не хотел дерзить, но всё же позволил себе это и вовсе не удивился отсутствию мук совести. — К тому же я не вижу радости на лицах наших солдат.