Кораблёвские Сказки

Акт 2\37. Недостойный

С тех пор как Козьма унаследовал титул Короля Леса, он мог не появляться в своей избе неделями. Неудивительно, ведь Королю приходилось слушать, запоминать, решать непростые проблемы своего Народа: невысоких, серолицых, солнца невидящих, в чём–то наивных, а в остальном упрямых и принципиальных людей... живущих на деревьях и под ними, испокон веков читать не умеющих, грызущих корни и собирающих ягоды. Словом, как иногда ругался Олег — замечательных людей!

Сначала Лесной народ вызывал у Олега только раздражение. Козьма убеждал его, что такое состояние продлится недолго. К сожалению, время, как любое абстрактное понятие, растянуло «недолго» до масштабов месяцев — и дикие, грязные, суеверные незнакомцы стучались, ломились к ним в дом, чтобы увидеть своего предводителя — хотя бы верхушку его рогатой накидки!..

Но никак не Олега.

Изба лешего превратилась в резиденцию лесничего, которого искали, преследовали и молили о невозможном мрачные исполины. Олег при этом был вынужден слушать выбитую в извилинах Лесного народа присказку: «Да снизойдёт Дождь–Отец на земли Лесного короля, да осветит их Солнце–мать, да станцуют посланцы Ветра, да уродится великий урожай. И пусть Лесной король накормит свой народ и взрастит семя своё в достойной женщине».

Олега «достойной женщиной», разумеется, никто не считал, а значит с ним не считались вообще. С одной стороны, это неудивительно — хотя бы по законам бытия, женщиной Олег быть никак не мог. С другой — его порой не считали даже за человека. Как бороться с подобной напастью и вернуть себе человечность оставалось решительно непонятно, и каждый раз, когда в окно стучались, в бывшем отшельнике сама собой закипала агрессия, зубы начинали скрипеть, а руки — искать что потяжелее.

Врач пользовался любой возможностью убежать. Если деревенским нужна помощь — он мог остаться на ночёвку, попойку и Создательница знает что, лишь бы не видеть лица дикарей, пачкающих их — его! — избу, кровать и того, кого он нехотя — и так же скрипя зубами — но считал своим другом.

Если проктор нашёл время прочитать лекцию о несправедливости жизни, вздыхал Олег, надо слушать — всё лучше, чем возвращаться к холодным стенам, безразличным книгам, болтушке из опилок... и вдруг ставшему непривычным одиночеству.

Волчья семья поддерживала хозяина в любом начинании — волчица, волк и три щенка буквально ходили за ним по пятам. Как несчастный не пытался отвадить или прогнать их, оставить в Лесу, ничего не получалось — они неизменно находили путь домой и грели кровать человечьего вожака, пока Козьма решал очередную бытовую потасовку в чаще. Или учил кого–то читать. Или слушал душещипательную пьяную историю... или не пьяную.

Сон у Олега тоже испортился: стоило закрыть глаза — и перед ним возникала череда незнакомых, однако пугающих его рож в полной боевой раскраске. Чем больше он думал о них — людях Леса, танцующих в языках пламени и поющих свои песни ветру, деревьям и земле, — тем больше находил, что они глупы: не знают гор и моря, не ведают философии и физиологии, не ищут ответ на вопрос о сущности Создательницы. Не то чтобы Олега заботила Создательница — хотя он чувствовал некоторое утешение от мысли, что не утратил возможности размышлять о высоких материях.

А этот «Народ» и не подозревает, какова жизнь за пределами капищ, по каким законам она протекает. И вообще, нужно ли им о чём–то задумываться.

Это он, белый человек — с чистым лицом, глубокими синяками под глазами и высохшей кожей, волновался, чтобы река превратила его жёлтую сорочку в кипенную, а в чай не попали неспящие в тепле мухи; чтобы волосы не лезли в глаза, а библиотека пополнялась для абстрактных потомков. Может, ему и стоило задуматься о потомках...

Рядом с Олегом, как обычно, сопела вся стая; преданный друг, а точнее подруга, грела вечно мёрзнущие стопы хозяина. Волчицу оставили Шариком. Её партнёр стал сначала Леди, потом, после определения половой принадлежности, оказался Бродягой. Щенята остались Матерь знают кем: безымянными серыми комочками, уткнувшимися в мамин тёплый живот в поисках молока.

И эти Лесные жители, что ничем не лучше волков, надеялись, что Король приведёт им кого–то, кто заменит Мать, считал иногда Олег. Он старался быстро отгонять эти назойливые мысли; некультурно представлять себя, мужчину, в такой роли.

Волчата же рычали, отгоняя духов его сна и дурные мысли. Существуют ли духи сна? Олег посмеялся над собственными предрассудками. Потому что он — врач. Он — скептик. Он — из Столицы, поэтому по умолчанию лучше каких–то дикарей.

Шарик по–волчьи осклабилась. Обиделась на мысли? Врач постарался успокоить её поглаживанием, но его движения оказывались резкими и, к тому же, против шерсти. Тогда она отвернула грустную морду к щенятам и стала лизать им уши; её Бродяга же оставил выводок и медленно отошёл к двери — и почему–то завилял хвостом.

Возникшая тишина окончательно вывела Олега из дрёмы. Злой то ли на себя, то ли на волков, то ли на бессонницу, он громко, чтобы слышали все в радиусе хижины, произнёс:

— Вернулся, шалопут! Сейчас мы ему устроим такое! Сам напросился! Этого хочешь, да, углан?! Чтоб все не спали, раз ты не спишь!