Кораблёвские Сказки

Акт 2\43. Шрамы

Всякий раз, когда Оливию просили «потерпеть», она старалась не говорить о том, что и так терпит — её руки в крови. Или ноги. Или туловище. Она старалась не думать, что сейчас умрёт от ощущения, зародившегося у неё в груди многие годы назад, когда родители оставили её у высоких ворот Академии: это тяжёлое чувство, тёмное чувство, обрушающее сердце вниз, в пятки, заставляющее подгибаться колени и дрожать руки. Она не могла справиться с дыханием, перехваченным чьими–то у горла невидимыми пальцами, не могла пошевелиться от страха, когда засыпала, пока не видела свою кровь.

Девушка просыпалась в холодном поту после очередного кошмара, «обрабатывала» раны и надевала нижнее и верхнее платье. И накладные рукава из плотного хлопка. Благо, платье её достаточно длинное, чтобы не приходилось надевать ещё одни подштанники.

Оливиа пыталась справиться с собой, когда признавалась Евгению, Марьяне и кому угодно, что не так уж и хочет жить. Они улыбались, смеялись, трепали её по шляпе со звонкой выцветшей подвеской и уходили, обещая, что девушка всё перерастёт — оставляя её наедине с собой и своей пустотой.

— Скажи, — спрашивала Оливиа у знахарки, — каково себя чувствовать на своём месте?

— Скажи, — спрашивала она у проктора, — каково нести ответственность?

— Скажи, — спрашивала она у Лесного короля, — каково любить кого–то, кроме себя?

На каждое «скажи» находились отстранённые ответы.

— Скажу, — обещала Марьяна, — поймёшь, когда займёшь моё место.

— Скажу, — обещал Евгений, — поймёшь, когда повзрослеешь.

— Скажу, – обещал Козьма, — поймёшь, когда полюбишь.

А что, думала Оливиа, если я никогда не смогу никого полюбить. А что, думала Оливиа, если я никогда не вырасту. А что, думала Оливиа, если я навсегда останусь здесь, в этом Отцом благословлённом городке... И от этой мысли девушка улыбалась всем троим, а вечером помешивала крепкий яд — отходной путь, — и на душе становилось чуточку спокойнее.

Продолжалось губительное чувство до тех пор, пока в жизни её не появился таинственный незнакомец из Леса; Оливиа и раньше замечала, что за ней следят — прокладывают ей путь в высокой траве, спасают от диких зверей и оставляют знаки, выводящие домой. Но однажды они встретились — девушка, укутанная в шаль, одолженную наставницей, и он, высокий мужчина с разрисованным до нечеловечности лицом и одетый в затхлые шкуры.

Оливиа поначалу не придала никакого значения их встрече — она прекрасно знала, что Лесные обитатели наблюдают за всеми: и деревенскими, и городскими; но этот взгляд, живой и трепетный, запал ей в душу. Она протянула руку к своему хранителю — а он убежал в самую чащу. Пришлось девушке одной возвращаться во враждебный ей мир холодных условностей.

В деревне прибавлялось несчастных людей: дезертиры из армии, запомнившие путь к забытой Матерью деревне, клянчили на пропитание; бегущие от скорби, гнева и нужды рабочие и крестьяне, случайно нашедшие нужный путь, давили на жалость, думая, что здесь их уж точно никто не найдёт. Староста негодовал, Стриж паясничал, Итак ворчал — радовалась таким гостям только Злата. Стриж всё цыкал: надорвётся голубка — и поминай как звали…

Весь сброд к Злате потянулся, а ей хоть бы хны. Оливиа всё думала над участью этих людей, как над неразрешимой загадкой, но вышеописанное происшествие заменило ей любое другое переживание. Теперь она размышляла так: будь незнакомец дезертиром и проходимцем, — стал бы он для неё таким же особенным, как странный человек из Леса?

В жизни Оливии кое–что изменилось: она стала чаще отлучаться в чащу, задерживаться там допоздна, высматривая в темноте огоньки. Однажды ей померещилось, что таинственный герой её оказался совсем рядом… то лишь показалось.

Быть может, она была бы не против почувствовать его человеческое тепло. На всякий случай девушка прятала шрамы ещё тщательнее, обвязывая их ажурными манжетами. Нельзя допустить, чтобы он увидел её такой, нельзя, чтобы он подумал, будто она испорчена... Влюбилась, что ли? Нет, думала Оливиа, влюбляться — участь Маргариты; а она станет безразлично наблюдать, как исследователь, и подмечать про себя всякое человеческое в непохожем на неё существе.

В тот вечер, когда он вновь позволил себя увидеть, Лесной житель выпрямился во весь гигантский рост, и девушка разглядела его сильные руки, покрытые кровавыми мозолями, узоры, нанесённые синей краской, обводящие рельеф тугих мышц, короткие тёмные волосы, выбивающиеся из–под жёсткой ткани плаща…

Задача «не влюбиться» оказалась с треском провалена.

Оливиа вошла в Лес и следующим утром — ей казалось, будто он непременно придёт, но, впервые за долгое время, почувствовала себя одинокой. Она наконец поняла, что значили слова наставников. Её внутренняя боль снова осталась предоставлена самой себе на долгие, долгие дни и ночи... а во сне к ней заглядывал юноша с оленьим взглядом.

История с починкой автобуса затягивалась: где же им взять детали? Проктор не скоро увезёт их домой. Впрочем, где теперь их дом?.. Девочки расстраивались, Оливиа же вздыхала с надеждой. Значит, если на то будет воля Матери и Отца, влюблённые ещё встретятся в Лесу. Она расскажет ему про свои шрамы и не снесёт больше ни одной раны: не ради себя, так ради него.